– Ладно уж, Григорий! – произнес остывший от спора стольник, – Я, не меньше твоего думаю, что со свейских и прочих немцев во многом пример надо брать. Надо и Ригу захватывать, а не с черкасами возиться, через то и все остальное придет! Я и у государя на совете говорил, что главный удар по Литве надо нанести, а потом и к Балтике выйти. Рад, что так оно пока и оборачивается. Но от своего зачем же отказываться, и его ругать? Разве если я сейчас в панталоны наряжусь, в парик, да прыгать начну козлом по поляне, разве от этого я лучше полком командовать стану? Ладно, не командовать – то у нас князь Яков делает, но хотя бы руководить?

– Нет, Афанасий Лаврентьевич, дело вот в чем. Умные люди и везде есть, хоть бы и среди самоедов. Но нужно, чтобы и люди глупые, не своей родовой спесью прикрывались, а от умных людей учились, или делали хотя бы вид, что учатся. Чтобы не род, а ум главенствовал.

– Ну так то и у нас получается: в боярской думе все сидят, а в избранную думу немногие ходят. А у них, Гриш, что же: все по уму, а не по крови в сенатах да в штатах заседают? Вот уж не верю.

– А нужно и совсем с боярской думой покончить! Чтобы не было ее и духу. А был бы сенат, где умнейшие заседают.

– А отбирать умнейших как же? Для тебя одни умнейшие, а для меня и вовсе другие. Да и в Польше – сенаторы умнейшие ли?

– Не знаю, Афанасий Лаврентьевич, а только по старомосковски нельзя больше жить, нужно все менять.

– Прямо таки все?

– Все!

– Эх, Гришка, за то и люблю тебя, что ты хоть и самый ученый человек в приказе, а дурак!

Разговор бы прерван появлением на опушке леса фигуры, приближение которой приятели скорее почувствовали, нежели увидели ее. Одновременно с этим, по поляне, до сих пор согретой теплым закатным солнцем, пронеся несильный порыв холодного ветра, от которого тревожно зашумели деревья и кусты.

Глава 4

Глава 4

– Ангела за трапезой, бояре! Да вы сидите, сидите же! Разве я мешать вам приехал? – успокаивал вскочивших испуганно на ноги начальных людей Большого полка возникший внезапно на поляне Юрий Алексеевич Долгоруков. – Как здоровье, Афанасий Лаврентьевич? Ну, слава Богу. Матвей Сергеевич, и ты будь здоров. Я ведь, грешный, по твою душу приехал. Посылка тебе царская, полковник.

Ордин с Котовым, не сговариваясь, оторопело уставились на Артемонова, для чего у них было сразу несколько причин. Во-первых, за считанные часы к скромной матвеевской фигуре обратились сразу два ближних боярина, из числа самых близких к царю людей. Во-вторых, для объявления царской посылки князь Долгоруков вполне мог бы, да, по вельможным правилам и должен был, как он всегда и делал, выслать кого-то из своих стряпчих. Если же дело было той величины и секретности, что доверить его стряпчему было нельзя, то Артемонова должны были бы самого вызвать в царскую ставку, не направляя к нему посыльным одного из самых знатных людей Московии. Наконец, и это поражало не менее всего прочего, князь явился к ним совсем один, чего его чин и положение никак не предполагали.