– Не обессудьте, воеводы, пришлось мне боярыню подвезти. Прошу вас, милостивые государи, о том помалкивать: это мое дело, семейное. Так уж приходится, спасибо родственничкам, не с литвой воевать, а девиц возить.

Ордин с Котовым охотно закивали головами, а Матвей продолжал смотреть на карету, словно не мог оторваться.

– Ну, пойдемте же, бояре, отужинаем! – продолжил князь, – Матвей Сергеевич! А ты, друг любезный, сделай мне милость, загляни в карету.

Артемонов начал с самым глупым видом переводить взгляд с одного из своих спутников на другого, и, дойдя до Долгорукова, понял по выражению лица князя, что посещения кареты избежать никак не удастся. Ордин же с Котовым предательски избегали смотреть ему в глаза, и, взяв князя под руки с двух сторон, повели его к приказной избе. Матвей, проклиная и малодушных своих друзей, и все московское боярство, побрел к карете. Возница, хоть лица его и так было никак не разглядеть, отвернулся в сторону леса.

Подойдя Артемонов обнаружил, что снаружи на дверце нет ручки, а сама дверца располагается на изрядной высоте. Понимая всю глупость такого поведения, он, кое-как взобравшись на изящную ступеньку, робко постучался в дверцу. Она, после некоторого промедления, открылась, и Матвей, схватившись за нее и чуть не оторвав, оказался внутри, в полной темноте. Пока глаза привыкали, и Артемонов начинал постепенно различать хотя бы какие-то очертания, он слышал только тихое шуршание платья, и чувствовал чудной, но приятный запах – то ли цветочный, то ли медовый, но слишком сильный по сравнению и с тем, и с другим. Чтобы привыкнуть окончательно к темноте, Матвей закрыл ненадолго глаза, а когда открыл их, то увидел перед собой красивое, не изуродованное уже румянами и белилами женское лицо, и знакомые темные глаза, пристально, напугано и с вызовом смотревшие не него. Это была она: та самая царская сестра, внимание которой так удивило его на пиру после охоты в окрестностях Звенигорода. Что-то сжалось внутри Матвея, а по спине побежали мурашки. По закону, жестокой казни подлежал каждый мужчина, только попытавшийся увидеть царскую родственницу, или приблизиться к ней. Что же ожидало того, кто сидел с такой родственницей вдвоем в полутемной карете, да еще и посреди леса – такого даже составители изощренно подробной Уложенной книги не догадались предусмотреть. Сложно было представить себе и то, что творилось в душе самой теремной затворницы, которой и видеть не полагалось мужчин, помимо членов семьи. Они еще долго сидели молча, просидели бы, пожалуй, и того дольше, если бы царевна не оказалось решительнее: