– Здравствуй, боярин!

– Государыня! Твое царское… – Матвей осекся, подумав, что называть женщину "царским величеством" в такой обстановке будет куда как неуместно.

– Ирина меня зовут. А ты испугался? – Ирина не совсем искренне и хрипловато рассмеялась.

– Да как же, Ваше… Не без того… Не каждый ведь день… Я так рад!

– Рад, говоришь? Ну что же, это хорошо, если рад. – усмехнулась Ирина, – Совсем худо мне было бы, если бы суженый мой мне был бы не рад.

Матвей при этих словах так обмяк, что чуть не сполз с обитой бархатом лавки на пол кареты.

– Да, Матвей! Ну что ты? Как видишь, я и имя твое разузнала. Ты, полковник, совсем уж не пугайся – расскажу тебе, как все было. Гадали мы на свечах с девками да с с сестрицами. Глупость, конечно, а чем же еще в тереме развлечься? Не будешь дурочку валять, так и сама дурочкой станешь, с ума сойдешь от тоски… Ну вот, и так по гаданию вышло, что мне в тот же вечер суженого увидеть предстоит. Ох, я и смеялась, Матвей! К нам ведь, кроме брата да племяшек маленьких никто и не ходил отродясь. Небось, говорю, меня стрелец стремянной замуж возьмет, из тех, что терем наш стерегут. Смех и грех, в общем. Пошла я после, с горя, в садик погулять, в мой любимый, с прудиком. Оделась, пришла, гляжу: а около прудика-то молодец сидит! Таким он мне красивым тогда показался! – кокетливо прибавила Ирина, – Испугалась я, вестимо, отвернулась да глаза прикрыла. Поворачиваюсь, а его уж и нет. Привиделось, выходит. Хоть и страшно, а все же жаль немного было. Но молодца того я, Матвей, крепко запомнила. Ну что уж, вздохнула я, да в терем обратно пошла, а там и забыла постепенно: мало ли чего не приснится да не привидится. Ну, а потом сам знаешь: на пиру, в Козинской слободе, выглянула из клетки своей золотой, а ты тут как тут: с рындами сидишь. Сначала, было, не поверила, да и ты, Матвей, весь какой-то красный был и помятый, не знаю уж от чего. И все же ты это был, ты! Так-то. Как потом тебя нашла – не спрашивай, такое одному князю Юрию по плечу, не зря же его Чертенком зовут.

Матвей откинулся на мягкое подголовье. Простота и ум царевны окончательно покорили его, но собственное положение представлялось Артемонову все более и более опасным. Отчего и почему князь Долгорукий, рискуя очень многим, проявил вдруг такую заботу о чувствах царской сестры? Ведь за подобное сводничество ему самому, несмотря на всю его близость к государю и его покровительство, грозила позорная смерть или, по меньшей мере и во избежание огласки – суровая опала. Но неужели… Эта мысль была слишком странной, но единственно подходящей в качестве хоть какого-то объяснения: что, если Долгоруков действовал с согласия царя? Вспоминая виденное на пиру, это не казалось совсем уж невероятным. Нежная любовь Алексея к сестрам могла, в конце концов, проявляться и таким странным образом. Пусть так, но, как бы то ни было: может ли остаться в живых хотя и произведенный в полковники, но все же беспоместный и безродный боярский сын, оказавшийся свидетелем и участником подобных царских забав? А и черт с ним, подумал в конце концов Матвей. Разве не заслуживает он уже и теперь самой тяжкой участи? Разве даже Ордину и Котову, видевшим карету и показавшееся из нее красивое платье, не грозила опасность, сравнимая с его собственной? Да стоит ли и вовсе думать об этом тогда, когда может быть уже завтра ждет его казачья пика или пуля? Пока все эти мысли проносились в голове Матвея, он весьма надолго замолчал, что сидевшая напротив него женщина истолковала по-своему. Напускное веселье и решительность покинули ее, а лицо стремительно залила краска. Ирина раздраженно отвернулась к окну и негромко произнесла: