Матвей, услышав это, покачал головой, поскольку сходство с вредительством шанцев было явное: в его случае враг был также пугающе осведомлен и точен.

– Псы нечистые, христопродавцы! – разбушевался Яков Куденетович, – Погоди, доберется до них русская сабля. А еще что же эти ненавистники Святого Креста творят?

– Да с них и этого хватит, а вот, говорят, подходит к нам орда большая, чуть ли не с самим калгой – вот это, князь, нас добить может.

– Шайтаны! Ногайцев рубить у нас малых детей отправляли, не надо их бояться, князь! – Черкасский сделал еще один большой глоток из своего кубка.

– Да так-то так, но если с двух сторон они нас с литвой обложат, то с нашими силами невеликими мы не вдруг отобьемся. Да тут же еще казаки. Пришли, встали лагерем, и недели с две про них только разведчики доносили, а чтобы приехать к воеводе, представиться – такого у них нет, вольные рыцари. Скажи мне, Яш, бой начнется – за кого они станут? Хорошо, коли за нас, а если против? Тогда их трое: литва, низовые и татары – а мы то, князь, одни.

Разгоряченный вином и неутешительными рассказами князя Шереметьева Черкасский метался, как барс, по низенькой горнице, проклиная всех врагов Московского царства вместе и по отдельности.

– Князь Борис Семенович! – обратился, наконец, Черкасский торжественно к Шереметеву, и, прежде, чем продолжить свою речь, опрокинул еще один кубок настойки, после чего схватился за саблю. – Нечего больше ждать, время не на нашей стороне. Вели трубить, собирать войска – поведу их сам на крепость!

– Боярин, Яков Куденетович, это уж лишнее, пожалуй… Войско не готово, да и… – Шереметьев хотел сказать, что у него в полку есть свои предводители конницы, да и прочие начальные люди, но решил не портить дружескую беседу с вспыльчивым князем.

– Ладно, ладно, – неожиданно охотно согласился Черкасский, – Утро вечера мудренее. Только мой тебе совет: не тяни с приступом. Крепость слабая, да и войско там курам на смех. А у них и мысль такая: тебя непогодой и голодом измотать.

– Так я, князь Яков, уже давно бы, да немцы мои…

– Немцы? – смуглое лицо Черкасского нехорошо покраснело, – Вот уж ты меня…

Что думал Яков Куденетович про немцев осталось пока неизвестным, поскольку в ставке полка появился еще один гость.

Через полчаса после прибытия Черкасского, во двор воеводской избы ворвалась тройка всадников, одетых совсем уж по-кавказски, в черные черкески, плащи и высокие черные сапоги. Главный из них, по-хозяйски бросив поводья одному из слуг, начал с интересом рассматривать привязанных у ограды лошадей, иногда обмениваясь гортанными фразами со своими попутчиками. Это был высокий, черноволосый человек, с торчащей вперед клином бородкой, тонкими усами и расчесанными на две стороны волнистыми волосами, которые были чем-то напомажены и слегка поднимались над головой наподобие рожек. У него был длинный горбатый нос, крупные, совершенно белые зубы, и озорной, почти разбойничий взгляд, а узкое лицо было постоянно перекошено усмешкой, иногда добродушной, а иногда – угрожающей. В своей полностью черной одежде, гость сильно напоминал черта, в том виде, как нечистого обычно изображают в церквях на фресках Страшного Суда. Дворовые и холопы князя Шереметьева пятились в сторону и тайком крестились, а бывшие во дворе ратные люди, приоткрыв рты от любопытства и удивления, наблюдали за этим диковинным посетителем. Впрочем, те из них, кто бывал на Москве, догадывались, что это – не иначе, как представитель рода Черкасских, а многие и знали князя Юрия Сенчулеевича, родственника Якова Куденетовича. Заслышав со двора необычную гортанную речь, князь Яков зачертыхался и забормотал под нос что-то вроде "Эх, Юрку, что ли, нечистая принесла, я его позже ждал", а потом обратился к князю Борису с не совсем обычной просьбой: