Когда Артемонов собрался уже уходить, поручик вдруг замер на месте и отстал от Матвея на пару саженей. Когда тот с вопросительным видом обернулся, то увидел, что Иноземцев стоит рядом с развалившимся на толстом стволе поваленной старой ели казачиной, который мертвой хваткой вцепился в шаровары Якова. Встретившись взглядом с капитаном, Иноземцев только растерянно пожал плечами. В это время из-за ствола стала подниматься вторая рука запорожца, в которой была зажата большая глиняная бутыль.

– Петро, ну куди ж ти? Давай ще раз вип'емо?

– А та давай! – умело подражая малороссийскому выговору, отвечал Яков.

Оба основательно приложились к бутыли, но казак не отпускал Иноземцева.

– Ох, щось ще хочеться!

Яков понимающе кивнул своему новому приятелю, и бутыль стала еще немного легче. Артемонов недовольно сдвинул брови, и стал подавать поручику всевозможные знаки, призывавшие того не задерживаться.

– Гаразд, Петро! Іди і ти спати… – усталым голосом произнес, наконец, казак.

– И пийду! Но давай же ще випьемо? – отвечал Иноземцев слегка уже заплетающимся языком. Запорожец и не думал спорить. Выпив, он одновременно разжал обе руки, и пустая глиняная бутыль покатилась в одну сторону, а захмелевший поручик стал опасно крениться в другую. Ругаясь сквозь зубы на чем свет стоит, Артемонов подбежал и подхватил товарища. Теперь ему приходилось не только пробираться среди лежащих и сидящих во всех положениях казаков, но и стараться не уронить на них с трудом державшегося на ногах Якова. Поневоле, Матвей смотрел в основном вниз, чтобы невзначай не споткнуться о чью-то ногу, но внезапно он понял, что на него уставлен чей-то пристальный взгляд, и он, подняв глаза, увидел атамана Чорного. Тот сидел на неком подобии трона, вытесанном из комеля толстой ели, с совершенно ровной спиной, и пристально смотрел на Артемонова. Черные глаза были ясными, нисколько не сонными, и как показалось Матвею – насмешливыми. Он поневоле отвел на миг глаза, а когда снова поднял их на атамана, взгляд Чорного был уже затуманен и направлен куда-то далеко за спину Матвея и Якова, замерших в ожидании.

– Оставь ее, батька, не бей! Не бей… – медленно и раздельно проговорил атаман, после чего глаза его закрылись, и он словно весь обмяк, как и полагается спящему человеку.

Постояв еще немного в оцепенении, от которого Яков, кажется, изрядно протрезвел, служивые медленно двинулись дальше. Чувствуя, что выход близок, Артемонов заволновался сильнее, понимая, что под конец сложного и опасного дела всегда, как правило, и случаются разные неприятности. Но вот, показался просвет между деревьями, хорошо видный в тумане, подсвеченном уже немного рассветными лучами. Матвей с Яковом заторопились было туда, однако на пути их стала постепенно возникать из тумана огромная фигура, куда выше человеческого роста. Про низовых часто говорили, что они знаются с дьяволом, и до сих пор Артемонов никогда не верил этим байкам, однако теперь приходилось о них вспомнить. Матвей и Яков вместе принялись крестить себя и надвигающееся чудище и читать молитвы, однако исполин неумолимо приближался, и в то мгновение, когда служивые уже готовы были броситься обратно в лагерь казаков, забыв про опасность себя выдать, из тумана проступили очертания сидящего на лошади Митрофана Наумова. Прапорщик недоуменно уставился на Артемонова с Иноземцевым, словно и сам не ожидал их появления, потом на лице его промелькнул мимолетный испуг, а затем тело его стало сотрясаться легкой дрожью, а рука, отпустив поводья, потянулась ко рту. Матвей быстро сообразил, что происходит с прапорщиком: тем уже овладевал неудержимый приступ смеха, вызванный видом испуганных сослуживцев в запорожском платье. Не теряя времени, Артемонов запрыгнул в седло позади Наумова и зажал ему рот ладонью. Оставленный без присмотра Иноземцев сильно качнулся, однако устоял на ногах.