"Боже мой!" – думал сидя в седле позади продолжавшего сотрясаться Наумова и придерживая за шиворот покачивающегося Якова Матвей, – "И ведь это – офицеры, почти готовые дворяне…". Впрочем, злился Артемонов не столько на прапорщика с поручиком, сколько на неудачу всего дела.

– Матвей Сергеич! – шептал Наумов, – Где же это Яшка так-то? Хорошо, что я с детства не пью, оборонил Господь.

– Да лучше бы ты пил, Митрошка, чем был, как ты есть – дурак дураком! – досадливо шептал в ответ Артемонов.

Большая серая кобыла Наумова выехала на опушку леса, где поднимавшееся солнце уже разгоняло туман, и делало розовым и желтым все, чего касались его лучи.

Глава 9

Глава 9

Явившись раньше всех в полковую съезжую, усталый и разбитый Артемонов встретил там только такого же усталого и недовольного князя Шереметьева.

– Представляешь, Матвей – пропало вчера сразу пять бочек вина столового! Ну кто, скажи мне, столько может выпить? Ох, и пьют же у нас, Матвей, ох и пьют, а все ведь жалуются, что мало! Половину дворовых перепорол, а вторую половину не стал: жалко, да и что толку – один черт вина не вернуть, в такие чудеса я, Матвей, не верю. Ерошка еще исчез, дворовый, как сквозь землю провалился. А на него, страдника, все и указывает, что он к той пропаже касательство имеет. Да уж работай, не отвлекаю. Молодец, что с утра приходишь: кто рано встает, тому Бог дает. А то распустились все с этой осадой, скоро и вовсе на службу ходить перестанут…

Матвей сочувственно кивнул, а князь, безнадежно махнув рукой, удалился к себе в горницу. Артемонов и сам вскоре заснул, а когда проснулся, то увидел одного из сержантов своей роты, явившегося сообщить ему о том, что ночью опять засыпало один из шанцев, именно тот, который копался дольше всего, и который сложнее всего было теперь восстановить. Произошло это как раз тогда, когда пьяные казаки, под надзором офицерства третьей роты, мирно спали у себя в лагере. Вдобавок ко всему, в обед явился обессиленный и исхудавший Алмаз Иванович с темными кругами под глазами, и, бормоча что-то невнятное про князя, который его, как ведьма, заездил, слезно просил Матвея посидеть еще денек с приказными бумагами. Тому не оставалось ничего другого, как согласиться, поскольку дьяк, едва зайдя за перегородку, уснул и громко захрапел.

Артемонов продолжал вяло перебирать полковые бумаги, но мысли его по-прежнему кружились где-то под крепостными стенами, вокруг злополучных шанцев. Все запуталось окончательно: гранат и красной глины у запорожцев не нашли, напрямую ни в чем обвинить их нельзя, но значит ли это, что они не при чем? Точно не скажешь. А Алмаз Илларионов? С ним все то же, что и с казаками: и не обвинишь, и не оправдаешь, особенно сейчас, после его внезапного возвращения. Матвей почти не вникал в смысл написанного в многочисленных приказных рукописях, однако взгляд его не мог не выхватить знакомые слова в одной из бумаг, а слова эти были "Семен Проестев" и "Иван Прянишников". Вздрогнув так, что со стола на пол посыпался ворох бумаг, Матвей поднес грамоту к глазам и стал ее внимательно читать. Писана она была от лица боярина Бориса Семеновича Шереметьева, и полна была всяческих лестных слов по поводу Сеньки и Иванца, а в заключении предписывала выдать этим двоим приличное жалование тканями и серебром за какие-то их "всем ведомые" заслуги. Артемонов, после памятного дня в Кремле, ведал за Проестевым и Прянишниковым только ту заслугу, что они были как-то вовлечены в срыв рейтарского набора. А поскольку они, каким-то образом, оказались после миролюбивого челобитного приказа в самой гуще военных действий, вряд ли их приезд в полк князя Шереметьева был случаен. Матвей откинулся спиной на бревенчатую стену избы. "Ох, Борис Семенович, выходит, это ты у нас такой не любитель немецких полков… А кто бы мог подумать: всегда с немцами душа в душу, да и со всеми прочими". Много ли навоюет войско, в котором сами воеводы, из сословной гордыни, вредят делу? С этой грустной мыслью к Артемонову пришло и облегчение, ибо, если порча шанцев ведется под руководством самого князя, то на борьбу с ней и силы тратить глупо. Да и небезопасно. "А все же, самих Сеньку да Иванца отловить было бы не худо – корни не вырву, так, может, хоть ветки изменнические посеку. Отучу я их слуг государевых голодом морить да со службы спроваживать. А может, и тут я, как и с казаками и с Алмазом, не по той тропинке иду – тогда хоть про Бориса Семеновича можно будет плохо не думать" – рассудил Матвей и принялся увлеченно строить планы поимки зловредных дьяков, уже вовсе безо всякого внимания листая челобитные, сказки и росписи.