– Давненько не виделись… – пробормотал Матвей, а птица моргнула и тихо ухнула в ответ.

Сова, конечно, никогда не появлялась случайно, не могла прилететь просто так и сейчас, но чего она хочет сказать ему на сей раз – Артемонову было невдомек. Разговаривать с ночной гостьей Матвей не решался, но, поскольку глаза оставались на своем месте, он собрался подойти ближе к башне. Сова приветствовала это довольным уханьем и похлопыванием крыльев. Артемонову пришлось довольно высоко карабкаться по колено в мокрой от вечерней росы траве, а когда он заглянул внутрь разбитого пушками строения, то увидел там, в неверном лунном свете, только обгоревшие обломки досок и разбитые ядрами валуны и кирпичи. Пахло гарью и птичьим пометом, и Матвей задумался – а "его" ли это сова, или, может быть, совсем другая хищница свила гнездо в полуразрушенной башне, а теперь пытается отогнать назойливого посетителя. Не обнаружив решительно ничего интересного и вернувшись назад, Артемонов увидел, что глаза остаются на своем месте, и только недовольно поблескивают. Устало и раздраженно махнув рукой, Матвей уселся обратно на траву, и тут же чья-то ладонь легла ему на плечо. Кричать в пугающих обстоятельствах Артемонов давно отвык, но здесь ему трудно было сдержаться, и он, резко развернувшись, вскочил на ноги.

– Да что ты, Матвей Сергеич, это же я!

На Артемонова смотрел поручик Иноземцев, почти так же напуганный, как и сам Матвей. Они часто сиживали на пригорке вместе, обсуждая занимавшие обоих вопросы военного искусства.

– Яшка, черт, напугал!

– Да я ж не хотел, Матвей Сергеич!

– Еще бы ты хотел, дурачина.

Служивые уселись, и некоторое время молча любовались последними лучами солнца.

– Яков, а я ведь тебя давно хотел поблагодарить.

– За что же, твоя милость? – опешил Иноземцев.

– Да за то, что не дал мне тогда Никифора застрелить. Ты сам посуди: пока татары с сотенными бились, мы ведь и успели в оборону встать, и приступ начать, и стены побить. Да и запорожцев дождались бы мы, если бы татары на полчаса или на час раньше всей силой пришли?

Артемонов давно хотел повиниться за свой приступ гнева, и все же он не все договаривал поручику. Поступок Никифора и Юрия Черкасского он по-прежнему считал дурным и мальчишеским, но раз он обернулся такой пользой для войска, то сын боярина Шереметьева оказывался самым настоящим героем, да таким, каких немного было на этом приступе. То, что Никифор действовал не по разуму, нисколько этого не отменяло: ну когда и какие герои действовали по здравому рассудку? Их ведь, должно быть, сам Бог направляет, а Его промысел становится ясен лишь со временем. Матвея, с самого дня приступа, преследовала эта мысль, но, как назло, православного попа, которому можно было бы исповедаться, в крепости не было. Артемонов думал, что немногословный поручик пожмет плечами, и, в лучшем случае, скажет что-то вроде "Ну что уж там, Матвей Сергеич", но вышло по-другому.