– Да видишь ли, капитан… Я и сам князя в ту минуту зубами был загрызть готов. Кто же знал, что так все в лучшую строну обернется? То Божий промысел, а его никто заранее не знает. Да только я твердо выучил: ни одно убийство к добру не ведет, не бывает таких убийств. Может быть в бою: там уж деваться некуда.

– И много ли ты убийств видал? – спросил удивленный такими философскими рассуждениями Матвей.

– Да хватает. Слишком уж много, Матвей Сергеич.

– Давай, рассказывай. Обещаю никому не передавать, и из поручиков тебя не разжалую, вот тебе мое капитанское слово!

– Да что там… – словно раздосадованный тем, что Артемонов решил шутить в таком серьезном разговоре, проговорил Яков. Потом поручик помолчал некоторое время и, словно нехотя, начал.

– Матвей Сергеич, ты вот во время бунта 156 года чего делал?

– Я? Да ничего, пенькой торговал… Ну, то есть… Жил я, Яша, у себя в городе. Бунтов мы московских не знали, хотя и у нас неспокойно было. Тяжелые были времена, да и сейчас-то, поди, легкие?

– А вот мой отец, Матвей Сергеич, из тех был, что с царем по рукам били, когда он тестя своего и свояка от расправы избавлял.

А дальше, по рассказу Якова, случилось с отцом то, что и должно было случиться. Вообще, родитель поручика был кузнец в Занеглименье, не из последних, и жил небедно. Долго жена ему плешь проедала: зачем, мол, тебе, Кузьма, с этой голытьбой связываться, да под стрелецкие сабли идти? Но Кузьма Прохоров не мог перед мужиками опозориться и труса отпраздновать, да и у самого кузнеца душа болела за те тяготы, которые несли от новых налогов его менее удачливые собратья. Добились восставшие многого: заведомые воры, дьяки Плещеев и Траханиотов были с позором казнены, а своего наставника, и задумавшего разорившие всех налоговые преобразования, боярина Бориса Ивановича Морозова, молодой царь, по слухам, чуть ли не в спальне у жены от гнева народного прятал. За спинами восставших стояло и городовое дворянство, сотнями съезжавшееся в Москву, поскольку страдало от нововведений не многим меньше торговых и ремесленных мужиков. Прошел год, и из вихря смуты родился новый свод законов, по которому страна жила еще целое столетие, только Кузьме Прохорову не суждено было об этом узнать. В тот миг, когда взял он под уздцы царского коня, да так, что не вырвешься, и увидел испуганную и милостивую улыбку великого князя, он не думал о том, какие последствия это может иметь – для Московского Царства и для него самого. Неизвестно, запомнил ли Алексей Михайлович лицо мужика, остановившего первым его лошадь, но только другие люди, бывшие рядом, запомнили наглеца хорошо. Прошло несколько месяцев, и порубленное тело Кузьмы нашли в лопухах, росших возле подводившей к кузнецкой слободе воду канаве. Вдова сперва походила по миру, а затем снова вышла замуж за кузнеца из той же слободы, благо, что была бабой ядреной и совсем нестарой. С детишками Кузьмы, в общем, ничего дурного не случилось – хотя двое малышей и умерли в первую зиму после гибели отца – разве что отчим и его старая мать использовали младших Прохоровых как рабочую скотину, да и кормили не лучше. Яков же, почти уже подросток, пошел по пути многих московских мальчишек, и стал шляться по закоулкам, пить вино, играть в зернь и прочие игры, а потом пришлось Яше Прохорову добывать деньги для всех этих развлечений, и, конечно, не трудами праведными. Отчим недолго терпел этот разгул и, без большого сопротивления со стороны яшиной матери, согнал пасынка со двора, и тому осталось только примкнуть к многочисленному племени московских татей.