К этим внешним трудностям прибавились и внутренние. Казавшаяся поначалу легкой рана боярина Шереметьева никак не хотела заживать, мучительно болела, и все больше отнимала у воеводы сил. В отсутствие главы, хотя бы и такого добродушного и непоследовательного, как князь Борис Семенович, военачальники стали делиться на своего рода партии, едва ли не враждовавшие между собой, а вслед за этим и войско начало разваливаться на плохо связанные и недоверчивые друг к другу части, соревнующиеся за доступ к все уменьшающимся запасам провизии и конского корма. Александр Шереметьев, который мог бы заменить отца хотя бы в управлении стрельцами, пушкарями и остатками сотенных, оказался тому плохим помощником. Долгое общение с Ролевским, а также и с местечковой шляхтой, сказалось на младшем князе не лучшим образом: он стал высокомерно и почти неприязненно относиться к соотечественникам и казакам, говорить предпочитал по-польски или по-немецки – у Александра обнаружились прекрасные способности к языкам – а вечера проводил почти всегда или с бывшим комендантом крепости, или с немецкими офицерами. Поскольку с последними часто общался и Артемонов, он часто слышал, как Александр ругает, на чем свет стоит, устройство царского войска, боевые качества полков старого строя, да и вообще – все, имеющее отношение к Московскому государству. Это была, конечно, обычная юношеская резкость и пристрастие ко всему новому, но в условиях войны эта почти детская слабость давала далеко не безобидные плоды. Русские начальные люди и офицеры, разумеется, ополчились на Александра, а заодно и на немцев, искренней приязни к которым они и раньше не питали. Бюстову и его подчиненным было все сложнее управлять солдатами, которых русские воеводы, почти не скрываясь, настраивали против немцев. Только среди рейтар и драгун, оказавшихся также, после гибели капитана Бунакова, под началом Агея Кровкова, сохранялось относительное спокойствие и порядок, но эти части стали после штурма совсем малочисленны. Сами немцы с подчеркнутым старанием выполняли все свои обязанности, но их разочарование и неверие в конечный успех было так же сложно утаить, как шило в мешке.

Другой бедой, не меньшей, чем полонофильство младшего Шереметьева и противостояние русской и немецкой партий, было поведение казаков, а особенно – их влияние на молодых стрельцов и солдат. Запорожцы почти беспрерывно пили, а когда выпивка кончилась, начали набивать трубки какой-то противно пахнущей травой, которую они то ли привезли с собой, то ли успели насушить в хорошую погоду. Они постоянно играли в зернь и прочие игры, и все чаще появлялись на улицах в кафтанах солдатского и стрелецкого образца, а то и с ружьями с московским клеймом. При такой жизни у них, конечно, не было ни времени, ни желания нести службу по охране стен, что дополнительно ослабляло оборону. Низовые без особого стеснения грабили мещан, или заставляли их содержать и обеспечивать себя, что называлось на их языке "приставством". Унимать их, при общей слабости и разрозненности войскового начальства, было сложно: пойманные на месте преступления, они каялись и отдавали награбленное, но только для того, чтобы через день взяться за старое. А в покаяниях казаков явно слышалась угроза: мол, слишком уж сильно не прижимай, а то как бы не сломалось. Приводить же низовых в повиновение силой оружия Артемонов считал в сложившемся положении самоубийственным, да сил одной его роты и не хватило бы для этого. Но главное было не в соотношении сил, а в отношении к степным лыцарям рядовых стрельцов и солдат, особенно из вольных и даточных людей, которые были так заворожены богатством, независимостью и широкой, привольной жизнью низовых, что давно уже прислушивались к ним не меньше, чем к своим начальникам. На чью сторону встанут нижние чины, начнись свара воевод с казаками, было вовсе не очевидно. "Не будем вторую Смуту здесь устраивать, придумаем что-нибудь поумнее" – успокаивал себя Артемонов, когда терпеть наглость низовых становилось совсем уж невмоготу, но размышления эти откладывал все время на потом.