– Капитан, ну куда же так спешить! Поляки с татарами пока от нас не никуда убегают. А жаль!

Выскакивавшего впопыхах из дома Артемонова приветствовал как всегда невозмутимый майор Драгон. – Пойдемте, я хотел, воспользовавшись редкой минутой без дождя, немного прогуляться с Вами.

Матвей, еще не успевший прийти в себя, кивнул головой, не очень понимая слов майора. Они прошли немного молча, и затем Драгон продолжил:

– Верите ли, капитан, я пережил три осады крепостей, и знаете ли, чем закончились две из них? Они закончились сдачей гарнизона. Я хочу этим сказать только то, что сдача превосходящему противнику, по всем канонам войны, считается не трусостью, а разумным поведением. Поляки, конечно, диковаты и горячи, и все же они уважают законы войны.

Артемонов никак не мог избавиться от мыслей о том, что произошло с ним на кухне, но когда смысл слов шотландца стал доходить до него, Матвей схватил Драгона за отворот камзола и с перекошенным лицом спросил у него:

– Что же, хотите сказать, что Бог Троицу любит?

Майор посмотрел на Артемонова с достоинством и без злости – так, что Матвею самому захотелось отпустить его.

– Капитан, если окажется, что я предатель, то я хочу, чтобы именно Ваша сабля лишила меня жизни. Но знайте и то, что самоубийство никогда не считалось мужественным и христианским поступком.

Драгон приложил руку к шляпе, и быстро ушел вперед по блестевшей от сырости улице, по которой уже приближался к Артемонову прапорщик Наумов.

– Твоя милость, прости! Пришлось запоздать, слишком уж ляхи нынче наседают.

Матвей собрался уже ответить в том духе, что ляхи подождут, и тут он увидел, что на прапорщике красуется запорожская папаха и широченные шаровары, а кроме того Наумов сбрил бороду, отчего стали хорошо заметны его длинные, слегка подкрученные усы. Самообладание покинуло Артемонова, и он, схватив Митрофана за отвороты овчинного полушубка, принялся бить прапорщика об стену ближайшей хаты.

– Сукин ты сын, мужик, ворюга! Какого же черта ты, царский слуга, все это нацепил? Мало того, что мужичье все оказачилось, так и ты, офицер, бороду бреешь?

– Ты бы, Матвей Сергеич, руки не сильно распускал, – холодно заметил Наумов, – Чего мне оказачиваться, если я и так казак. Городовой, из Новгорода – продолжил прапорщик в ответ на недоуменный взгляд Матвея.

– А как же деревня, соседские обиды?..

– Было и это. Когда батюшка мой во время бунта, в пятьдесят шестом году, хорошенько погулял, пришлось нам на севере скрываться. Я-то тогда малой был, но он рассказывает, что довелось ему и самого митрополита, патриарха нынешнего, дубиной угостить на Софийском дворе. А Никон таких шалостей никому не прощает: почитай, всех товарищей батькиных, что с ним шалили, переловили, да на дыбу, а потом по острогам и в Сибирь. Он-то своей очереди ждать не стал, ну мы на Каргопольщину и подались всей семьею. Да черного кобеля разве отмоешь добела: поссорился батя с соседями, да пару дворов и сжег. И я, грешный, ему помогал – не пойдешь же против родителя. Где он сейчас – даже и не знаю, а я вот, видишь, в солдатах оказался. Но только кто казачьей саламаты поел – тому уже обратной дороги нет. Я ведь давно хотел к низовым податься, еще до приступа. Если бы не Яшка – сразу бы к ним сбежал, это он меня все отговаривал…