Состояние самого Матвея в последние дни тоже оставляло желать много лучшего. Красивая записка, переданная ему Наумовым, исчезла без следа, и все надежды Артемонова перевести и прочитать ее были разбиты. Когда же он попытался найти шляхтянку, поскольку забыть он ее никак не мог, и начал расспрашивать о ней Драгона, то майор начал клясться и божиться, что никакой записки Артемонову он не передавал, да и вообще, женщин в доме было всего две, а не три. Хозяйка положительно была хороша, соглашался шотландец, подруга ее похуже, но вот третья обольстительная красавица, совершенно точно, Матвею привиделась. Все это казалось более, чем странным, но долго задумываться об этом времени и сил не было. И все же Артемонов никак не мог выкинуть из памяти этот вечер и эту женщину, и каждый раз, когда он вспоминал о них, сердце схватывало сладкой болью, и Матвей переставал замечать все, происходящее вокруг. Желая хоть как-то избавиться от этого навязчивого чувства, он поселился в одном из заброшенных шляхетских домов, который был давно оставлен хозяевами, и вовсе не уютен и не ухожен, но все же напоминал тот, где приснился Матвею его странный сон. В доме, казалось, было еще холоднее и сырее, чем на улице, дров на поддержание хоть какого-то тепла уходила уйма, и вскоре Артемонов сильно простудился, чего с ним не случалось с детства. Кроме этого в доме, вне всяких сомнений, было нечисто. То и дело раздавался, как будто издалека, заливистый женский смех, стук каблучков по полу, звон посуды на кухне, или игра на старинном, стоявшем в опустевшей гостиной клавесине. Каждый раз это происходило в те мгновения, когда Артемонов засыпал или просыпался, и находился между сном и явью, так что неясно было: приснились ему эти звуки, или были на самом деле. Впрочем, в некоторых случаях Матвей был уверен, что ему не почудилось. Эти странные звуки пугали его, но в испуге была доля надежды: что, если ему вновь предстоит вскоре встретиться со своей красавицей, кем бы она ни была? Капитан, по своей должности, должен был постоянно держать при себе денщиков и вестовых, поэтому Артемонов почти никогда не оставался дома один. Но вот однажды вечером, когда денщик уже ждал его на улице, да и сам Матвей собирался выходить караулить стены, на кухне раздался особенно громкий стук и смех. Хотя он и был, как всегда, сильно не выспавшимся, но уж точно не спал, и сомнений не оставалось: на кухне кто-то был. В любом другом случае Артемонов, до смерти боявшейся нечистой силы, пулей вылетел бы из дома, но сейчас он, с радостью соскучившегося любовника, направился на кухню. Первое, что он там услышал, был громкий шорох платья, и Матвей увидел, как какая-то фигура, заслышав его шаги, кинулась за огромный шкаф, который, по его громоздкости, хозяева, покидая дом, не смогли вывезти. Но большой кусок платья кокетливо выглядывал из-за шкафа, и Артемонову казалось, что он слышит дыхание прятавшейся. Платье слегка колыхалось и шуршало, и не было никаких сомнений, что это именно платье, про которое он так долго не мог забыть. Матвей сделал шаг к шкафу, но тут именно на том месте, где должна была находиться голова той, что стояла за ним, вспыхнули два круглых, желтых глаза. Потом Артемонов вспоминал, что глаза эти, конечно, светились где-то в выходившем в сад окне, но в тот миг, когда он увидел их над колыхающимся платьем, ему стало до того невыносимо жутко, что он и не заметил, как оказался на улице.