Прошло время, и из развалин появился перепачканный, промокший, но страшно довольный Артемонов, который и сам не заметил, как преодолел глинистый склон и начал подниматься вверх по напоминавшей овраг дорожке. Навстречу ему, с озабоченным видом, шагал майор Драгон, которого Матвей не сразу и заметил. Шотландец прикоснулся к шляпе и слегка поклонился, но когда Артемонов взглянул на него, то взгляд Драгона показался ему странным.

– Черт побери, Вы знали? – спросил Матвей.

Майор помялся, покрутил головой, но лукавить не стал:

– Да, капитан, если честно, то догадывался. Но не торопитесь меня осуждать – дело в том, что, согласно моей теории военного дела, рытье окопов и шанцев представляет собой самое бессмысленное, и притом истощающее занятие. Впрочем, я должен был… в условиях нынешнего театра военных действий…

Но Артемонов, которого переполняла радость, начал обнимать шотландца также крепко, как до этого Друвиса. Тот довольно и удивленно покачивал головой, поскольку готовился противостоять гневу Матвея, который, как хорошо знал Драгон, у северных скифов приобретал самые дикие и необузданные формы.

Когда они поднялись выше, к повороту на главную улицу, их ожидало весьма представительное собрание из почти всех начальных людей. Были здесь и Бюстов с Джонсом, и Кровков, и Пуховецкий с Ильяшем – все они застыли в ожидании. Матвей с радостью заметил, что и Александр Шереметьев был здесь же, хотя и стоял немного в стороне, стараясь не смотреть Артемонову в глаза. Увидев радостное выражение лиц капитана и майора, все смягчились.

– Милостивые государи! Уж больно мы тут засиделись. Готовьте свои отряды к вылазке! – прокричал издали Матвей.

Эпилог

Эпилог

Не холодным, но промозглым зимним вечером, в сгущающихся сумерках, разграбленная и наполовину сожженная Вильна, столица Великого Княжества, выглядела мрачно. Предместья были заполнены черными остовами погоревших деревянных домов, обильно припорошенных мокрым снегом. Торчащие под разными углами балки и остатки стен, и налипшие на них сугробы создавали причудливые и жутковатые черно-белые картины. Везде было полно воронья, а на улицах стояла глубокая, почти непролазная грязь, в которой легко тонули трупы лошадей и собак, и кое-где торчали вверх их копыта или лапы. Крепостные стены и каменные дома ближе к Замковой горе были густо покрыты копотью и все тем же мокрым снегом. Людей в этих останках еще недавно богатого и шумного города почти не было: те, кто не успел покинуть его до подхода московских и казачьих войск, пали жертвой победителей, или были захвачены ими в плен. Но и самих московитов и казаков в городе было мало. Две воюющие стороны словно не могли понять до конца, кому же принадлежит город. Русские были как будто сами немного испуганы своим успехом, и не верили до конца, что заняли они не один из древнерусских городов, хотя и пробывший несколько столетий под властью литовцев и поляков, как Полоцк или Витебск, а самую настоящую столицу далекого и грозного княжества. Шляхта же, весьма сильная в округе Вильны, тоже не могла взять в толк того, что московит способен не только отбить пару слабых крепостей на востоке страны, но вот так, совершенно бесцеремонно, пробить рукой в грубой железной перчатке грудь Великого Княжества, и сжать его сердце. В общем же город был после штурма до того мрачен и, к тому же, небезопасен из-за отрядов шляхты и увлекшихся грабежом казаков, что сам царь, после парадного въезда, не пожелал остановиться в нем, и встал лагерем неподалеку. Вполне возможно, что и сам Алексей не очень-то верил в то, что все это происходит с ним самим и с московским войском наяву, и потому опасался пока жить в этом странном, ни на что не похожем городе.