Великие государи не могли угостить и благословить все огромное войско, и полки, один за другим потянулись к воротам, около которых стояли на покрытых красной материей рундуках стольники и стряпчие, угощавшие служивых красным и белым медом, а с другой стороны – священники и дьяконы, которые кропили проходящих святой водой. Ротмистр Артемонов с удовольствием выпил и один, и другой ковш холодного меда, и, морщась от брызг святой воды, хотел уже въехать в ворота, когда началось что-то странное: сам святейший патриарх, вдруг, наклонившись к Матвею, прижал его голову к себе и начал ровным голосом твердить Артемонову на ухо:

– Жалуй всегда мордву да чухонцев, всякую мордву жалуй, да чухонцев! Мордву, мордву, да чухонцев, чухонцев, да мордву…

***

Архипастырь повторял это однообразно до тех пор, пока Матвей не проснулся, и не увидел, что его теребит за плечо солдат-чухонец Друвис, один из бывших полоняников князя Шереметьева. Тот, с озабоченным видом, на ломанном русском языке призывал Артемонова проснуться, и показывал все время рукой на башню. "Неужели, и правда, есть там что-то. Бог Троицу любит, схожу с ним". Матвей и чухонец начали карабкаться вверх по склону, который с последнего посещения Артемонова стал еще более скользким и грязным, а добравшись до башни обнаружили, что ее еще сильнее затопило изнутри водой. С трудом пробравшись среди обгоревших бревен и развалов камней, они подошли к обычной с виду стене, разве что не такой закопченной и разбитой, как другие. На вопросительный взгляд Матвея, Друвис ответил тем, что вцепился в промежуток между камнями, и стал дергать камень на себя. Завершились эти, бессмысленные, на первый взгляд, усилия тем, что сразу несколько камней подались к нему, и оказалось, что искусно обрезанные валуны были облицовкой двери, ведшей куда-то вглубь толстенной крепостной стены. За дверью располагалась очень маленькая и темная каморка, и пока глаза Матвея не привыкли, он решительно ничего не мог разглядеть. Но затем он увидел несколько медных труб, толщиной с кулак или меньше, уходивших куда-то в стену. Друвис прижал одну из труб себе к глазу, словно предлагая Артемонову сделать то же самое, но Матвей и сам знал, как обращаться с подобными штуковинами. В каждой из труб, как на ладони, можно было видеть, что твориться неподалеку от крепости, в полусотне, а иногда и в ста саженях. Кроме того, то здесь, то там, отблескивали незаметно развешанные на деревьях зеркала, расположенные так удачно, что у осаждающих оставалось мало возможности хоть что-то утаить от защитников крепости. Артемонов с полчаса, время от времени вздыхая и восторженно ругаясь, изучал каждую из подзорных труб, в то время как Друвис звал его наружу. Когда Матвей, нехотя, вышел вслед за неугомонным чухонцем, тот стал тыкать пальцем во все остальные башни, показывая, что и они оборудованы такими же хитрыми устройствами. Артемонов, не говоря ни слова, крепко прижал к себе чухонца и расцеловал его, а затем скрылся снова внутри башни, и так долго оттуда не появлялся, что Друвис, махнув рукой, ушел прочь, негромко ругаясь себе под нос.