В этот вечер по улицам Вильны, разбрызгивая грязь, скользя и падая на поворотах узких улиц, несся отряд всадников, одетых в кафтаны московского покроя из дорогих и ярких – точнее говоря, бывших яркими до столкновения с уличной грязью – тканей. Некоторые из наездников были без доспехов, а на некоторых поблескивали рейтарские латы или кольчуги. Один выделялся среди остальных, и был, по видимости, монахом или священником, наряженным во все черное и безоружным. Кавалькада добралась, наконец, потеряв чуть ли не треть всадников по дороге, до каменного дома, бывшего, вероятно, до взятия города богатым и изящным, но сейчас выглядевшего также удрученно и грязно, как и прочие здания Вильны. На крыльце, между изящных каменных колонн, появился, сильно хромая, высокий шляхтич в шапке с пером, сопровождаемый двумя офицерами, и церемонно пригласил приехавших войти. Только несколько из них сошли с коней, большая же часть отряда осталась на улице, молчаливо распределившись так, чтобы вовремя заметить приближение опасности с любой стороны.

Гости вошли в дом, и, с помощью подбежавших слуг, с облегчением сняли с себя отсыревшие охабни. Возглавлял пришедших статный дворянин, державшийся с большим достоинством и выправкой даже в таких сложных обстоятельствах, и даже, как казалось, ухитрившийся сохранить одежду в большей чистоте, нежели его спутники. Он был бы чрезвычайно похож на ливонского немца, если бы его не выдавали широченные московские скулы. При нем, все время рядом, словно правая рука, находился худощавый человек с узким, продолговатым лицом, и глазами слегка на выкате. Выражение его лица было бы приятно, если бы улыбка его не отдавала так хитростью, а глаза не были бы такими водянистыми. Одежда и украшения дворянина отличались дороговизной, впрочем, не показной и не бросавшейся в глаза. За ними шли еще двое. Один был высок и отличался очень длинным, загнутым вниз носом. Одет он был с подчеркнутой щеголеватостью, а держался хотя и высокомерно, но с проскальзывающей временами юношеской порывистостью и неуверенностью в себе. Рядом с этим высоким дворянином, время от времени поддерживая его за локоть, находился молодой человек, вероятно, монах, однако, судя по богатству украшений – немалого архиерейского чина, с пышными черными волосами и бородой. Как ни старался этот юноша напускать на себя монашескую грустную строгость, его раскрасневшееся, полное жизни лицо свидетельствовало о том, что иноку еще много предстоит сделать на пути умерщвления плоти. Последним шел не молодых уже лет рейтарский офицер с темно-русой бородой, широким крупным носом и свежим, едва зажившим шрамом через всю правую половину лица.