Московит говорил долго и красиво, но усыпляюще равномерно и не высказывая ничего, за что могла бы зацепиться мысль, и что выдало бы его собственные взгляды. Московское посольство прибыло для того, чтобы договориться хотя бы с частью местных шляхтичей о смене подданства, и все собравшиеся это знали, однако речь князя ни приближала никого из поляков к ответам на занимавшие их, главным образом, вопросы. Они сидели, вежливо и внимательно слушая, но все более видимо скучая. Наконец, один из них, пожилой и седой вельможа, уловив паузу в речи князя, вскочил, и горячо произнес:

– Твоя светлость! Позволь мне от всех нас, да и от всей литовской шляхты, поблагодарить тебя за твои добрые слова и твое красноречие. Ей Богу, не на каждом сейме услышишь такую красивую речь! Но вот о чем хотел я сказать, панове. Конечно, говорим мы по-славянски, а холопы наши в большинстве и вовсе по-русски, но стоит ли забывать то гордое сарматское племя, которое принесло на далекий север римский дух свободы, и от которого все мы, в конце концов, происходим? Разве и московские государи не выводят свой род от Константина Великого? Я так скажу: пусть сгорят и разрушаться все мои поместья, пусть их все разграбят казаки, пусть и сам я сгину, но лишь бы златые вольности моего сословия были сохранены и неизменны!

Шляхтич так долго и горячо рассуждал о золотых вольностях и привилегиях шляхты, что глава поляков, высокий хромоногий шляхтич, решил, в конце концов, унять этот вулкан красноречия, и потихоньку сказал оратору:

– Помилуй, пан Михал, ты, в отличие от всех нас, так много вольностей видел от Радзивиллов, что нам и не понять твоего свободолюбия!

Литвины дружно рассмеялись, а высокий шляхтич, вполголоса, шепнул по-польски соседу: "Черт его возьми, старого болтуна! Как будто, мы здесь не потому, что сильно в последнее время устали от вольностей".

– Вам не стоит и думать об этом! – почти испуганно воскликнул глава московского посольства, – Ведь царский указ прямо говорит о сохранении всех прав шляхты.

– Ну кто же станет своих союзников и подданных, да еще и во время войны, ущемлять в их правах? – вмешался в разговор московит с длинным носом, – Я вам, паны-рада, и больше скажу: какие-то вольности и московские дворяне не прочь перенять, коль скоро они царскому величеству не вредны.

Глава посольства выразительно посмотрел на говорящего, но того было уже не остановить, хотя предмет разговора он немедленно сменил, оставив шляхтичам недоуменно переглядываться между собой. Говорил дворянин быстро, даже торопливо, словно боясь, что его вот-вот прервут.