Он шагал, не встречая помех, посередине улицы, уклоняясь от содержимого ночных горшков, выплескиваемых по временам из окон верхних этажей, и через несколько минут вышел к правому берегу Сены. Погода стояла жаркая, река воняла сильнее обычного. Мужчина двинулся вдоль мутного бурого потока, останавливаясь иногда у одного из плетеных ящиков, на которых продавцы книг раскладывали свой товар, брал в руки какой-нибудь том и перелистывал страницы. Ничто не цепляло его внимания. Слишком много религии. Лучше попытать счастья на Новом мосту. Вдоль его парапетов выстроились ларьки торгашей и шарлатанов всех сортов: продавцов деревянных вставных зубов, стеклянных глаз, шпанских мушек для дряблых чресл; там роились карточные шулеры и спекулянты, жонглеры и акробаты. Он почувствовал, как в карман его кто-то лезет, и врезал воровке тростью по руке.

В середине моста стоял книгопродавец, специализировавшийся на последних английских публикациях. Вот это уже интереснее. За пятьдесят солей[33] мужчина приобрел двухнедельной давности выпуск «Лондонского осведомителя» с цензорским штемпелем, одобряющим журнал к чтению. Англичанин двинулся через Новый мост к Иль-де-Нотр-Дам, но теперь шумная толпа надоела ему – он часто испытывал скуку – и, совершив короткий круг у Сен-Шапель, он повернул к дому.

По совести говоря, Нэйлер практически ничего не делал, только скучал все время с тех пор, как Хайд умер в изгнании, а произошло это четыре с половиной года назад.

Лорд-канцлер пал, в точности как он того опасался, – рухнул, словно могучий древний дуб под воздействием преклонного возраста, гниющих ветвей, свирепых бурь и точно направленных ударов недоброжелателей. Великий пожар первым обнажил его слабость. Немного времени спустя голландцы сожгли английский флот в устье Темзы – это было национального масштаба унижение, в котором канцлера несправедливо обвинили. На стенах его громадного дома появлялись обидные рисунки, намекающие на то, что эта роскошь построена на нечестные деньги. Подагра, старость и тучность сделали Хайда малоподвижным и к тому же вызывали отвращение при дворе.

И все же он вполне мог бы уцелеть, опираясь на высочайшую протекцию, если бы не его нескрываемое презрение к моральному облику короля. Первоначальное стремление Карла лебезить перед каждой встречной женщиной переросло в тягу немедля потискать ее сиськи и засунуть руку меж ног. Между лорд-канцлером и его величеством состоялся бурный финальный разговор, подслушать который в саду под окном собрались многие, в том числе леди Каслмейн. Речь напрямую зашла о неизбежной отставке решением Парламента и заключении в Тауэр с последующим отсечением головы, при этом король заявил, что бессилен его спасти. Единственной надеждой на спасение остается изгнание. Когда вельможа уходил с этой встречи бок о бок с Нэйлером, любовница короля засмеялась и указала на него пальцем.