Что мы делаем на блошином рынке?[610]
Вопрос, поставленный в заглавие рассказа, завершающего последнюю часть книги, может показаться абсурдным. Ведь авторы на протяжении всей книги постоянно рассказывают о себе на блошином рынке, о том, что их туда привело, как они себя там ведут, какие страсти переживают, чему радуются, о чем горюют, что замечают, чему не доверяют. Для читателя не новость, что мы являемся не коллекционерами, а «безыдейными» любителями-«охотниками», что мы не разыскиваем ничего определенного, а ищем сильных впечатлений, полагаемся на интуицию больше, чем на экспертное знание, надеемся на неожиданную, счастливую находку, приобретаем только то, мимо чего не в силах пройти (если позволяет кошелек). Этим мы неотличимы от многих других завсегдатаев блошиных рынков.
Кое о чем, что отличает нас от значительной части посетителей барахолок, мы уже написали в предыдущих главах. Например, о том, что мы много времени проводили на толкучке неразлучно, рука об руку, и безоговорочно поддерживали друг друга в выборе объекта для торга. Или о том, как Наташа из-за нехватки знания немецкого языка мобилизовала все компенсирующие познавательные и коммуникационные ресурсы – зрение и обоняние, жестикуляцию и мимику, улыбку и смех. О том, как ловко мы научились торговаться, через несколько страниц расскажет Наташа. В этом она психологически поднаторела больше меня. Когда же я появлялся на рынке в одиночку, я сливался с массой профессиональных торговцев, отличить от которых меня было практически невозможно.
И все же, что значит заглавный вопрос: что мы, семейная пара российских граждан, часто и подолгу бывавшие за границей, делали на блошиных рынках?
Этот вопрос можно разложить на составляющие. Какой культурный опыт мы принесли с собой из СССР/РФ на немецкие блошиные рынки – опыт, влияющий на наше поведение на европейской барахолке? Почему мы не ограничились посещениями толкучки, а решились написать об этом книгу? В какую долгую культурную традицию эти научно-литературные заметки можно вписать?
* * *
Есть несколько очевидных грузов в нашем культурном «багаже», выступающих своеобразными линзами в оптике нашего взгляда на товары немецкой барахолки. Прежде всего, это чувство брезгливости при виде предметов с нацистской символикой. Мне трудно преодолеть себя и взять их в руки. Я вырос в СССР, где советской пропаганде не удалось монополизировать толкование Великой Отечественной войны для укрепления режима. Конечно, советская литература, в том числе детская и школьная, интенсивно занималась темой войны. Бесспорно, война была в центре внимания советского массового искусства. Но главное – в каждой семье культивировалась память о потерях родных и близких. 9 Мая – не только праздник, но и день траура. Мне с детства было известно о погибших на войне еврейских и русских родственниках. На меня сильное впечатление производили волнение и слезы моих самых любимых вожатых по детству в День Победы, да и вообще при каждом рассказе о той войне. Этот след из детских и юношеских переживаний остался со мной. Коллекционирование остатков нацистской предметной среды, за пределами сугубо академического и музейного интереса, кажется мне перверсией. Я не могу избавиться от ощущения мрачной ирреальности и черного юмора, когда на берлинском блошином рынке два выходца из СССР еврейского происхождения – торговец и клиент – ведут торг об эсэсовском золотом перстне.