* * *

Примерно в то же самое время, когда голландский исследователь теорий истории заканчивал предисловие к русскому изданию своего сборника, осенью 2008 года мой школьный одноклассник, друг детства, замечательный художник и оформитель моей недавней автобиографической книги[615] Александр Данилов, никогда не слышавший о Франклине Анкерсмите, интуитивно пришел к сходному мнению в определении жанра моего исследования. По его мнению, оно аналогично произведению концептуального искусства, в котором, как известно, форма и идея важнее содержания и материала. Как и голландский философ истории, челябинский художник использовал это сравнение в поддержку, а не ради критики историка в стиле возмущенных коллег по историческому цеху. Обычная детская фотография, сделанная в 1966 году, накануне поступления в школу, превратилась, как считал Александр, в объект необычного исследования, приведшего ко множеству интересных и неожиданных наблюдений о советской истории, ремесле историка, памяти и фотообразе.

Интуитивное замечание Александра о способности историка, подобно художнику, создавать (прошедшую) реальность вспомнилось мне несколькими месяцами позже. Я сидел с компанией екатеринбургских и пермских коллег и друзей в Нижнем Новгороде, в квартире героев моей книги о детском фото. И неожиданно одна из участниц застолья, известная исследовательница советского искусства Галина Янковская произнесла примерно такой тост:

– Смотрите, друзья, как бывает. Однажды Игорь подошел к книжному шкафу, увидел на полке за стеклом детскую фотографию – и написал о ней целую книгу. И вот теперь мы все вместе сидим здесь, за этим столом. Да здравствует фантазия исследователя!

Видимо, историк не реконструирует, а конструирует и, как любит повторять швейцарский военный историк Стиг Ферстер, исследователь прошлого, в отличие от бога, может изменить былое[616]. И если я правильно понял пафос высказывания Галины, творит он не только прошлое, но и настоящее…

* * *

Здесь полезно еще раз коснуться причины вынесения в подзаголовок формулы о недостаточной профессиональной компетенции авторов[617]. Речь идет, конечно, не о признании себя никудышными историком и социологом. Вовсе нет. Два аргумента оправдывают признание себя дилетантами. Во-первых, выбор сюжетов для данного исследования представляет собой вторжение в область, в которой мы оба не являемся специалистами. Во-вторых, в отличие от экспертов, мы не выстраиваем вертикальные иерархические отношения ни с героями книги, ни с ее читателями.

Впрочем, в моей практике это давно наработанный опыт: я в течение довольно долгого времени занимался «не своим делом» – историей фотографии, детства, слухов, запахов, эмоций, хореографии и пр. Для объяснения природы практикуемого мной ранее и вновь заявленного нами в этой книге дилетантизма необходим небольшой исторический экскурс.