Люди уже не столь легковерны в отношении божьего ока или мирового духа. Становится труднее почувствовать себя на месте господ и анализировать общественные проблемы сверху, как вопросы порядка, господства и интеграции. Мы в большей степени начинаем интересоваться самими собой, происхождением собственных условий жизни, поведения, образцами толкования и возможностями действий[627].

Люди уже не столь легковерны в отношении божьего ока или мирового духа. Становится труднее почувствовать себя на месте господ и анализировать общественные проблемы сверху, как вопросы порядка, господства и интеграции. Мы в большей степени начинаем интересоваться самими собой, происхождением собственных условий жизни, поведения, образцами толкования и возможностями действий[627].

В интеллектуальной и художественной сфере эти сомнения вызвали к жизни критику современного общества и постмодернизм. В социальных и гуманитарных науках они разрядились фейерверком многочисленных «поворотов» – «лингвистического», «нарратологического», «культурного», «когнитивного», «эпистемологического», «онтологического», «антропологического», «визуального», «эмоционального», «детского» и др.[628]

* * *

К внутрицеховым факторам рождения новой культурной истории следует в первую очередь отнести растущую неудовлетворенность историков познавательным потенциалом классических политической и социальной истории XIX – ХX веков, не уделявших внимания так называемым «маленьким людям», которые фигурировали в историописании исключительно в качестве немых статистов «великой» истории или безымянных членов абстрактных коллективов. В центре усилий многочисленных направлений историографии – микроистории, истории повседневности, опыта, памяти, эмоций, новой персональной, интеллектуальной, визуальной истории и ряда других – оказалась историзация ранее неинтересных для историков тем. В начале 1990-х годов один из основателей культурной истории в Великобритании Питер Берк, оглядываясь на пройденный путь, констатировал:

В последние тридцать лет мы получили множество замечательных исторических исследований по темам, о которых прежде даже и не думали как об исторических, – детство, смерть, безумие, климат, запахи, грязь и чистота, жесты, тело, чтение, речь и молчание. То, что прежде считалось неизменным, теперь рассматривается как культурная конструкция, подверженная вариациям во времени и пространстве[629].

В последние тридцать лет мы получили множество замечательных исторических исследований по темам, о которых прежде даже и не думали как об исторических, – детство, смерть, безумие, климат, запахи, грязь и чистота, жесты, тело, чтение, речь и молчание. То, что прежде считалось неизменным, теперь рассматривается как культурная конструкция, подверженная вариациям во времени и пространстве[629].