Командир едва опустился на диванчик в кают-компании, когда с его губ слетело мертворожденное предложение. «Не очень-то похоже, что на носу у нас рождественские праздники…»

Затем он попытался вызвать меня на разговор, прочистив свое горло. Что я мог сказать — что ни у кого в море не было настроения для Рождества?

«А, к черту все это!» — неожиданно сказал он. «Мы отложим свои празднества — какое Рождество может быть для нас, пока мы не сойдем на сушу. Если, конечно, Вы не настроились на чтение проповедей?»

«Нет,» — ответил я. Ничего более смешного не приходило мне в голову.

«Ну, тогда ладно». Похоже, он был доволен. «Мы просто будем делать вид, что время еще не наступило — я имею в виду, для Рождества».

Рождество… На Рождество все время что-то происходило не так, как надо — с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать лет. Угрюмые Рождества, драматические Рождества, сверхэмоциональные Рождества, наполненные слезами и визитами полиции. И еще были пьяные Рождества…

Задержи потоки памяти, заткни потоки эмоций. Старик прав. Зачем валяться в слезливой сентиментальности? Просто дай дню пройти нормально. Дню? О чем я говорю? Лучше не загадывать так далеко — лучше думать в масштабах часов. Не искушай провидение, друг мой, полностью подави мысли о Рождестве. Для нас нет никаких праздников — это все вне сомнений.

Командир казался совершенно освеженным. Одной проблемой меньше. Я только хотел бы знать, как он собирался объявить об отложенном Рождестве, когда наша громкоговорящая связь не работала.

«Лучше всего сказать старшинам,» — произнес он. «А уж они доведут до всех».

***

Единственный двигатель не работал безупречно. Возникли проблемы. Ничего серьезного, но вполне достаточно, чтобы Стармех стал беспокоиться.

Он уходил теперь в машинное отделение на целые часы — «ласкать эту штуку», как выразился Крихбаум, имея в виду дизель. Даже Крихбаум не мог заставить себя произнести слово «двигатель», только чтобы не искушать богов.

На борту теперь стало еще тише, когда все знали, что мы оставили землю далеко за кормой. Их нервозность проявлялась в том, что они стали подскакивать при малейшем невинном шуме. Стармех сам проявил весьма примечательный пример этого. Даже в лучшие времена он реагировал на самые незначительные и по обычным стандартам неслышимые звуки из машинного отделения с чувствительностью собаки, лающей на шуршание пакета из-под бисквитов. В этот раз он превзошел самого себя. Когда мы сидели все вместе в кают-компании, он подскочил с такой неожиданностью, что моя кровь застыла в жилах, послушал мгновение с широко раскрытыми глазами и бросился в машинное отделение. Произошел переполох. Я слышал голос Стармеха, необычно громкий и гневный для него. Он был вне себя от ярости.