«Черт вас всех побери… вы наверное с ума сошли… с каких это пор… положите это черт побери на место… и немедленно!»

Он вернулся в свой уголок, тяжело дыша и хмурясь. Мне не хотелось расспрашивать, в чем было дело. Через десять минут я как бы между прочим спросил Айзенберга, что было причиной суматохи.

Очевидно, Викарий обрабатывал какие-то ножи шлифовальный камнем. Это произвело абразивный звук, источник которого Стармех не смог определить.

***

24 декабря. Мы все еще на плаву. Мы прошли приличное расстояние. Наши ростки надежды дали слабые побеги. Погода была настолько благоприятной, что в это с трудом верилось. Обычно в Бискайском Заливе в декабре случаются жестокие штормы, но самое большее, с чем нам пришлось встретиться, это ветер 4–5 баллов и море 3 балла — на один бал меньше силы ветра, как обычно. Условия плавания вряд ли могли быть лучше. Мы почти достигли середины Залива, двигатель все еще держался, и за нами не следовали по пятам охотники за подлодками — постучи по дереву!

Причин для проявления хотя бы слабого оптимизма вполне достаточно, но нет. Все ходили с вытянутыми лицами. Командир тоже был немногословен, а настроение Командира отражалось на всех. Он никогда не считал цыплят до осени, так что возможно так он просто проявлял свои убеждения. Проблема была в том, что команда быстро впадала в уныние без ободряющих слов с его стороны. Царила меланхолия. Я решил еще раз сходить в носовой отсек после обеда — быть может, там настроение будет получше.

Из-за усталости и нервного напряжения я почти ничего не ел. Стармех вообще не коснулся еды, а остальные больше времени провели, уставившись на свои блюда, чем поедая их. Дневальному пришлось убирать наполовину пустые тарелки. Ему это совсем не понравилось. Наполовину пустые тарелки было неудобно составлять в стопку.

Носовой отсек выглядел ужасно. Я никогда прежде не видел в нем такого беспорядка, наверное потому, что боцман предпочел не замечать ничего. Пропали подкрашенные лампочки и атмосфера борделя. Матросы, не занятые на вахтах, валялись на палубе. Апатии и фатализма было более чем достаточно. Изредка люди обменивались словами.

Несколько часов спустя подлодка сияла, как новая булавка. Командир спустил всех собак на боцмана.

«Мы не можем сейчас позволить себе распускаться,» — пробормотал он в мою сторону, когда Берманн покинул кают-компанию с поджатым хвостом.

Добрая мысль. Держаться корабельного распорядка, никакого ажиотажа, прекратить хныканье и изгнать любые преждевременные мысли о доме. Только ослабь вожжи и может случиться все, что угодно. Истрепанные нервы плюс эмоциональное самооправдание? Никто не гарантирован при таком сочетании.