— Измаешься тут… — вздохнул Симеон, разламывая душистую баранку и обмакивая ее в горячий сбитень. — Смутные времена нынче, Глаша, большая беда может быть, бесам на потеху…

Он пожевал, задумчиво устремив взор на икону Богородицы, висящую над входом.

— Да… — проговорил он. — Но мы еще посмотрим, кто кого. Вот что, Глаша, пошли-ка человека за Фролом!

* * *

— Аз рех, Господи, помилуй мя, исцели душу мою, яко согреших Ти… Врази мои реша мне злая: когда умрет и погибнет имя его?

Князь Шуйский пытался вслушиваться в монотонную скороговорку дьячка, читавшего Псалтырь, но смысл слов ускользал от него; мысли были заняты другим.

Он сидел в золоченом дубовом кресле, обитом бархатом, в маленькой домовой церкви, куда его доставили слуги, чтобы он мог послушать вечернюю службу.

Проклятый палец на правой ноге опять распух и не давал ступить шагу.

Шуйский поморщился. Злая хворь, терзавшая его на протяжение последних лет, сейчас была некстати, как никогда! Положение его было крайне щекотливым. Давешний обыск означал ни больше, ни меньше, ближайшую перспективу ареста. Верные люди донесли, что Борису стало хуже, а окаянный аспид Симеон лютует сильнее, чем когда-либо. А тут еще опять пропала царевна, и теперь он, пожалуй, решит, что у него развязаны руки.

События развивались чересчур быстро, и князь чувствовал, что не поспевает за ними. Им с Мстиславским нужно было еще хотя бы несколько дней… И так некстати куда-то запропастился Муха!

Скрипнула дверь, и Шуйский вздрогнул, но это был Микитка Огурец.

— Боярин, — зашептал он, наклоняясь к его уху, — там, эта — монах тот опять пришел!

— Какой монах? — нахмурился Шуйский.

— Дык, тот, что намедни приходил вечером, — пояснил Огурец. — Ну, лысый такой!

— Ах, вона что. — Шуйского кольнула неясная тревога. — Ну… хорошо, пусть ожидает в светелке.

Он знаком подозвал слуг и велел им вынести его из часовни.

Монах уже ждал его, застыв неподвижной черной тенью посередине комнаты.

Шуйский, кряхтя, пересел с кресла на лавку, дождался, пока слуги унесут кресло и оставят их одних, и знаком пригласил монаха сесть рядом.

— Зачем опять пожаловал? — спросил он, вглядываясь в бесстрастное лицо гостя. — У нас, вроде, был уговор?

Монах в ответ уставился на него светлыми, холодными как сталь глазами.