— Тут ты сразу вопрошать меня принялся, — начал Константин, виновато улыбнувшись, — вот я и не успел сказать самое главное. — И он, возликовав от того, как удачно выкрутился, почти весело произнес первую фразу ритуала: — Прости меня, князь Константин Всеволодович.

— Бог простит, и я прощаю, — ответил ростовчанин, и тоже в свою очередь обратился к «отцу Стефану»: — Ан и ты меня прости, княже Константине.

— Бог простит, и я про… — И Константин, опешив, растерянно уставился на больного, на губах которого играла улыбка.

— А уж по отечеству я тебя величать не стану, — невозмутимо пояснил ростовчанин. — Дверь-то хошь и толста, да мало ли. Ежели кто невзначай услышит, глядишь, возомнит невесть что, шум поднимет, а он нам с тобой ни к чему, верно?

— И впрямь ни к чему, — механически повторил рязанский князь.

— Ну вот и хорошо, — кивнул Всеволодович и, лукаво прищурившись, заметил: — Хотя кой-что мне вопросить у ратника надобно, а то совсем запамятовал. Ты сделай милость, покличь того, кто за ней стоит.

Константин встал и, с трудом передвигая ноги, поплелся к двери, окончательно запутавшись и не понимая, что же ему предпринять. Бежать? Если рывком распахнуть дверь, то можно звездануть в пах стоящему за нею дружиннику, и тогда у него появится фора перед преследователями. Небольшая, секунд двадцать, но и ее должно хватить, чтобы успеть выскочить из княжеского терема. Вот только что дальше? Городские ворота все равно успеют закрыть чуть раньше. Или не успеют?

Он уже почти надумал осуществить отчаянную попытку, даже невзирая на свою хромоту, но остановило его то, что уж больно жалким будет выглядеть его бегство, если посмотреть со стороны. Эдакий рязанский Паниковский, только без гуся под мышкой. Словом, получалось совсем не по-княжески. И не то чтобы он уже столь сильно сросся душой с этим телом, но позориться решительно не хотелось, особенно перед ростовчанином. Ладно, будь что будет. И, приняв такое решение, он, как ни странно, сразу же и успокоился, хладнокровно окликнув здоровенного дружинника, стоявшего в небольшом коридорчике.

— Напомни-ка мне, Добрыня, — обратился ростовчанин к вошедшему в опочивальню воину. — Тот гонец, что ныне поутру от брата Ярослава прискакал, когда там посулил его приезд?

— Сказывал, что к обедне, — несколько удивленно ответил тот.

— Стало быть, мы с ним вместях ныне помолимся, — растянулись губы старшего Всеволодовича в грустной улыбке. — Ну все, ступай себе.

Дружинник, кивнув, чуть косолапя потопал к двери.

«И ты вознамерился завалить этого бугая одним ударом? — иронично спросил себя Константин, глядя ему вслед. — Да его ломом не перешибешь. Разве что в спину воткнуть да пошуровать там как следует во внутренностях, ну тогда еще может быть…»