– Вон там, – Оська пальцем показал, куда идти. – Склеп у них там свой, как и у многих других бояр. Не хотят они в землице лежать, как простой народ. А для часовни собственной, значит, рылом не вышли[36].

– Хорошо. Иди, не стой тут над душой. И не говори о нас никому.

Оська предложение оценил – только пятки засверкали. И правда – чего стоять? Денег ему дали уже, теперь живьем отпускают. А ведь могли бы и в склеп положить, даром что не боярин он.

Один из мужчин посмотрел ему вслед с сомнением:

– Может, убить стоило?

Другой только головой качнул:

– Ни к чему. Не бери грех на душу.

Насчет греха – это он, конечно, загнул, да к чему нищего убивать? Вреда он не причинит, а ежели слухи какие и пойдут – пусть их.

Мужчины мигом замок с двери сковырнули, дверь отжали, человеку в плаще внутрь спуститься помогли. В склепе огляделись.

Гробы стоят. Покойники лежат.

Имена на крышках вырублены.

Вот боярин Никодим. Боярышня Анна. Два брата его – Петр да Павел.

А вот и боярыня Ирина.

Человек в плаще жест рукой сделал – мол, крышку открывайте.

Молодые люди поднатужились да и сковырнули крышку каменную. Снимали осторожно, старались не разбить. В гроб не глядели, вот и не видели.

А спутник их в плаще и видел, и чувствовал.

Потом уж и они посмотрели.

Лежит в гробу старуха.

Страшная, рыжая, а выглядит ровно живая. Мертвая, да. Только вот не истлела она, а осталась какой была. И лет ей сто, а то и поболее. Страшная – жуть.

Человек в плаще нож взял, рот боярыне разжал. Зубы осмотрел, головой качнул.