Хотя испуганный истерическим криком возмущенного таким ответом Керенского, солдат и упал в обморок, но совершенно несомненно, что логичность его возражения осталась не опровергнутой, и что победителем из этого столкновения вышел солдат, а не Керенский.
Люди уже потому никогда и ни при каких условиях не жертвуют собою ради выгод и жизненных благ, что собственная гибель лишает их возможности этими интересами пользоваться. Люди умирают только за идею. «Идее, — пишет А. Хитлер в своей книге Mein Kampf („Моя борьба“), — обязана французская революция своим осуществлением, идея создала фашизм и национал-социализм, идея же превратила русский военный бунт в народную революцию. Только идея, как миросозерцание, объединяет народ и делает его непобедимым, а потому созданные ею движения никогда и ни при каких условиях не могут быть побеждены силою и штыками. Всякая попытка насилием победить явления, основанные на определенном миросозерцании, осуждена на неудачу до тех пор, пока одному миросозерцанию не будет поставлено другое, а насилие использовано как орудие для его защиты».
Совершенная бесспорность этих мыслей не оставляет никакого сомнения, что интервенция не только не встретила бы помощи со стороны русского народа, но что самая мысль — разогнать пулеметами иностранцев засевшую в Кремле «сволочь», — является просто детским лепетом политически безграмотных людей.
Сражаться с немцами могла побудить только идея, а не Константинополь с проливами. Бороться с большевиками можно было только противопоставив их миросозерцанию другое. Но столетиями державшееся в России крепостное право, одинаково развратившее как рабов, так и рабовладельцев, исключило из духовного мира русской общественности всякую, даже самую примитивную идейность.
Героиня одного из рассказов Лейкина1, вернувшись из стран, «где апельсины зреют», смеялась, что немцы в пироге с капустой толку понимать не научились, а кричат о каком-то фатерланде. Здесь вся идеология, вся ментальность русской общественности. Пирог с капустой — цель жизни, отечество, долг, честь нации — объекты для насмешек. Дореволюционная Россия не знала ничего святого. Даже к Божеству там относились без всякого пиетета. Можно ли говорить об уважении к Богу в стране, где служителя церкви звали презрительной кличкой «поп», где пословицы высмеивали «поповские карманы», «глаза завидущие и руки загребущие», где встреча со священником, как дурное предзнаменование, нейтрализовалось плевком в сторону, где обыватель правою рукою крестился, а левой — почесывал себе то место, которое, являясь продолжением спины, не носит, однако, ее названия.