Якубу Кутальчуку, бывшему бурсисту:

О Доме сирот и о себе лучше не буду писать. Невесело. – Может, я слишком верил в свои силы, может, амбиция или воображение занесли меня; но жизненные итоги разочаровали, если не полное банкротство, то лишь незначительное преимущество со стороны достигнутого{340}.

Особенно острый психологический кризис он пережил весной 1937 года. В марте послал отчаянное письмо палестинским друзьям, Лихтенштайнам:

После депрессии, длившейся несколько месяцев, – я принял решение в последний раз попытаться провести последние годы остаток жизни в Палестине, пока что в Иерусалим, там – учить иврит, чтобы через год переехать в кибуц. У меня есть только тысяча злотых.

Из семьи у меня осталась только сестра; у нее есть несколько тысяч злотых; зная языки, она сможет здесь продержаться. Сам я, уезжая в неизвестность, хотел бы только знать, что эта небольшая сумма позволит (как?) что-то предпринять. <…> Мой отъезд должен произойти через месяц, потому что дольшего пребывания в неизвестности я не вынесу.

Если я обращаюсь к вам с этим своим делом, то потому, что вы оба так деликатно и доброжелательно – оказали мне помощь{341}.

На следующий день, 30 марта 1937 года, он дал мистическую клятву в письме друзьям из Эйн-Харода:

Это прозвучит не совсем понятно, но – я верю – если не приеду старым, усталым (измученным), чтобы остатком сил поделиться с вами, то прибуду к вам как вновь ребенок, заново начинающий путешествие в жизнь. – Реинкарнация, метафизика? Нет – для меня это истины, которые только упрочились благодаря тем и сем (лишнее?) вечерам в Палестине{342}.

Последние довоенные годы пугали политической обстановкой в Европе, фашизацией Польши:

Этот период отравы, сочащейся в историю, причиняет боль; я думал, это пройдет; но пока что зло растет, а во мне уже не осталось сил{343}.

Неужели нет возможности потушить мировой пожар?{344}

Так тяжело, так неправдоподобно тяжело. Вы, молодые, ждете: история катится быстро; ведь так не может долго продолжаться. Зло еще не достигло дна; ближайшие пять, может, десять лет – бури или потопы; вы увидите рассвет нового миропорядка. <…> Иногда кажется, что череп сейчас лопнет, иной раз слышится суровый голос обвинения: нельзя оставить мир как есть{345}.

Puer aeternus, вечный мальчик, наделенный такой внутренней силой, так мужественно выполняющий намеченные планы, так упорно верящий в свою миссию и достигший стольких успехов, все сильнее ощущал себя проигравшим. Обрывались связи, дружеские и профессиональные. Он ушел из Дома сирот. Расстался с «Нашим домом». Ушел из Государственного педагогического института. По не выясненным до конца причинам, вероятно, из-за антисемитской травли в феврале 1926 года из программы «Польского радио» исчезли «Разговоры Старого Доктора» – обаятельные и мудрые размышления, адресованные младшим детям, которые он читал в эфире более года, почти каждую неделю. Все это время по четвергам после обеда целые семейства слушателей усаживались перед радиоприемниками. Эндэшная пресса шипела: «Награждение евреев становится эпидемией», «Объевреивание “Польского радио” усиливается», «80% авторов на польской радиостанции – евреи».