Мур по-своему утешал Валю. Если немцы и возьмут Москву, в этом нет ничего страшного. Он и себя, наверное, успокаивал: “Конечно, положение отвратительное. Но к чему ей-то вешать нос на полку? Что, она думает, что ее изнасилуют немцы? Это – вздор”.¹¹⁰⁹

Нельзя сказать, что в октябре Мур стал к Вале совсем равнодушен. Он будет вспоминать ее и в поезде, и в Ташкенте. Но его отношение к Вале в это время исключительно дружеское. Валя – друг, товарищ, ближе Юры Сербинова, но дальше Мити Сеземана. О любовной связи Мур больше не мечтает, эта тема надолго уходит из его мыслей. Валя, очевидно, думала иначе. Она очень удивилась, узнав о скором отъезде Мура. Не верила, отказывалась верить, что он уезжает. Когда 27 октября Мур позвонил Вале, она уговаривала его остаться. Убеждала, что вдалеке от Москвы ему будет плохо. Ее слова мы знаем лишь приблизительно, в пересказе Мура, но можем реконструировать, воссоздать недостающие звенья.

“Видел ли ты когда-нибудь шафран или только слышал о нем?” – спрашивает Санаи, средневековый иранский поэт-суфий. Европейски образованный Мур имел о Средней Азии самое общее представление. Он знал, что это “близко к Ирану, Сирии… А Сирия – под мандатом де Голля; Ирак – англичане…”¹¹¹⁰ Вот это самое привлекательное для него – подчинение европейской великой державе. Между прочим, не только для Мура. Ленинградские и московские интеллектуалы смотрели примерно так же. “Я хочу в Иран. Там англичане. Это прелестное иго”¹¹¹¹, – говорил искусствовед Николай Харджиев. Вот и Мур себя уговаривает – вопреки географии, – будто Средняя Азия ближе к загранице, к Европе.

А Валя когда-то жила в Ташкенте и могла рассказать Муру о жизни в Средней Азии, такой непохожей на московскую жизнь. Другой климат, другая обстановка, всё другое. Мур представления не имел о саманных домах, не привык к невыносимой летней жаре, к необычной пище, к миру совершенно чужому, далекому, незнакомому. И как еще отнесутся местные жители к Муру? Как посмотрят на одинокого юношу, за которого некому заступиться? Валя говорила Муру, что он будет жалеть об отъезде, что потом не сможет вернуться в Москву. Въезд в столицу был строго по специальным разрешениям, а восстановить московскую прописку – задача нелегкая. Осенью 1941-го Муру просто повезло. Только на частое везение рассчитывать не стоит.

Мур и сам начал колебаться. Кочетков уговаривает ехать, Валя – остаться. Как быть? Вместо того чтобы принять решение, Мур открывает роман Луи Арагона “Базельские колокола” в переводе Эльзы Триоле (под рукой не было оригинала) и погружается во французскую жизнь начала века. На следующий день читает “Фантастические новеллы” Александра Грина.