До Ашхабада, где жил Митя Сеземан, Мур так и не доберется. Приблизившись к Мите географически, Мур несколько охладеет к этой идее. Ташкент – столица эвакуации, променять ее на небольшой, затерянный между песками Каракумов и предгорьями Копетдага Ашхабад Мур не захочет. Он встретится с Митей только в августе 1942-го. Митя вместе с филфаком Московского университета переезжал из Туркмении на Урал, в Свердловск. В Ташкенте поезд задержался на пару часов. Это время друзья и провели вместе. Прощаясь, Митя долго еще махал Муру платком. Это была их последняя встреча.
“…В этой несчастной русской стране”
“…В этой несчастной русской стране”
До августа 1941-го Мур вовсе не знал нестоличной России. Русскую провинцию он впервые увидел в Елабуге и Чистополе (и еще раньше, во время остановок парохода, конечно). Но именно в эвакуации Мур открыл для себя настоящую Россию – и она ему крайне не понравилась. Оксана Асеева вспоминала, как смотрел он в окно их чистопольской квартиры. Шел дождь, “грязь по колено”, под окнами проходили новобранцы: “Как я это всё ненавижу!”1122 – сказал Мур.
Если сталинская Москва в сопоставлении с Парижем тридцатых почти не проигрывала (с точки зрения парижанина Мура!), то русская провинция поразила его бедностью, неустроенностью, отсутствием комфорта: “…не стоит заботиться о комфорте – комфорт не русский продукт”1123.
Начиная с лета 1941-го, взгляд Мура на русских отчужденно-насмешливый: “Несколько наблюдений над русскими: они обожают сигареты, чай, соленые огурцы, собак и кошек, Волгу, балет, оперу, Золя, Бальзака и малые нации”.1124 Это написано еще в августе 1941-го, во время первой эвакуации. Там он насмотрелся и на русскую интеллигенцию, и на простых людей. Ни те, ни другие ему не нравились. Но интеллигенцию он презирал больше: “Когда смотришь на всех этих людей, можно сказать одно: что все ненавидят организацию. Это просто какое-то сумасшествие, и оно специфически русское (не советское, а именно русское)”.1125
В ташкентском поезде Мур перечитывал “Богатые кварталы” Луи Арагона, одну из любимейших своих книг. Честно говоря, не понимаю, что уж так нравилось ему в этом, в общем-то, обычном реалистическом романе. Арагон – французский коммунист, сталинист, он даже дописывал эту книгу на пароходе “Феликс Дзержинский”, о чем не преминул сообщить читателям. И Муру в ноябре уже неприятен “гошизм”[170] Арагона, то есть крайне левые взгляды. Но не ради этих взглядов он читал Арагона: в его книге ярко, достоверно воспроизведена жизнь Франции. Не только столичной, но и, в большей степени, провинциальной. Мур ехал через Рязань, через Тамбов, через Ртищево и Куйбышев, через множество мелких станций, где надо было запасаться кипятком (питьевой воды в их поезде не было). И как не сравнить ему русскую глубинку с французской? Мур ведь знал не только парижскую жизнь, он бывал и в Вандее, и в Савойе, в Жиронде и на Ривьере. А действие “Богатых кварталов” начинается как раз в небольшом южном городке. Местная шоколадная фабрика месье Барреля должна выдерживать жесткую конкуренцию других фабрик, французских и швейцарских. Шоколад Барреля продавался “главным образом по деревням, в сельских лавочках и на ярмарках”. Столичный покупатель был слишком избалован для его простого шоколада. Месье Баррель “не претендовал на то, чтобы перещеголять такие фирмы, как «Марки» или «Пиан», другими словами – те фирмы, шоколад которых парижане считают особым шиком преподносить к Новому году. Нет, конечно, но шоколад Барреля – шоколад без фокусов, полезный, питательный, правда, слишком светлый в середке. Шоколад к чаю”.