До свиданья, Москва

До свиданья, Москва

1

Днем 28 октября Мур попал под сильную немецкую бомбардировку. Немцы воспользовались ясной, солнечной погодой и совершили налет прямо в полдень. Одна бомба попала в здание Большого театра, другая разорвалась неподалеку от Центрального телеграфа. Были убитые и раненые. Улица Горького лежала вся в осколках разбитых окон и витрин. Мур описывает бомбардировку довольно скупо, сдержанно, без подробностей. Но в те же дни в Москве жил Юрий Бондарев, юноша всего на год старше Мура. Он видел, как бомбили Арбат.

ИЗ РОМАНА ЮРИЯ БОНДАРЕВА “ВЫБОР”: …огромное, тяжкое глухо ударило в землю, затрясло ощутимым колебанием цементный пол под навесом подвала, и ураганный грохот позади домов землетрясением качнул улицу. Разрыв ослепил огненным смерчем, поблизости зазвенели, разбиваясь, стекла. Ветер поднял в воздух жестяные листья, клочки афиш, обрывки газет с мостовой, – дохнуло железистым нутряным теплом, как будто земля разверзлась вокруг Арбата.1112

ИЗ РОМАНА ЮРИЯ БОНДАРЕВА “ВЫБОР”: …огромное, тяжкое глухо ударило в землю, затрясло ощутимым колебанием цементный пол под навесом подвала, и ураганный грохот позади домов землетрясением качнул улицу. Разрыв ослепил огненным смерчем, поблизости зазвенели, разбиваясь, стекла. Ветер поднял в воздух жестяные листья, клочки афиш, обрывки газет с мостовой, – дохнуло железистым нутряным теплом, как будто земля разверзлась вокруг Арбата.¹¹¹²

От бомбы пострадал дом тети Лили в Мерзляковском переулке: в соседских квартирах вылетели стекла. Мура дневная бомбежка застала в кафе на улице Воровского, ночную он встретил в бомбоубежище. Но вскоре Муру надоело сидеть в темноте, и он, махнув рукой на опасность, вернулся домой и лег спать. К бомбежкам он привык. Не они толкнули Мура к отъезду.

Солнечным утром 29 октября Мур сидел дома, в Мерзляковском переулке. Беседовал со своим “кузеном Котом”, то есть с Константином Эфроном. Вдруг зазвонил телефон. Мура уже включили в список эвакуированных, составленный в Союзе писателей. И вот теперь ему позвонили из Союза и спросили: готов ли он поехать пульмановским вагоном? Пульмановский вагон считался воплощением железнодорожного комфорта и даже роскоши. Видимо, это и решило судьбу Мура: “Еще бы, конечно”, – ответил он. Быстро собрал вещи, только самое необходимое – ему надоели путешествия с неподъемным багажом, к которым он привык при жизни Цветаевой. Надел парижские полуботинки, теплое пальто. Положил в сумку две буханки хлеба, две банки консервов, нож и свой дневник – “милый, любимый дневник”. Точнее, несколько тетрадок с дневниками. Самое дорогое и самое ценное в жизни. Взял и чемодан с книгами Корнеля, Расина, Ахматовой, Есенина, Дос Пассоса, Ильфа и Петрова, Андре Жида (“Подземелья Ватикана”), Луи Арагона (“Базельские колокола”, “Богатые кварталы”). По меркам Мура, совсем немного. Остальные вещи и книги оставил в Мерзляковском переулке у Елизаветы Яковлевны, не считая плюшевого пальто и нескольких французских книг из библиотеки Цветаевой, что были еще летом оставлены в Новодевичьем монастыре.