Насколько мне помнится, в возрасте пяти лет я уже знала четыре молитвы[486], которым научила меня моя мать, и меня сажали учиться писать по христианским текстам, которые сказалась на моем воспитании больше, чем что-либо иное. Мне кажется, я могу сказать со всей правдивостью, что, еще до того, как я научилась ясно говорить обо всем, Господь вселил в меня равнодушие ко всему земному в этой жизни, и не было вещи, о которой я могла бы сказать кому-то, что она моя. Лишь в этом я находила покой.

Так как я осталась без опеки моей матери, я начала терять все то доброе, чему научилась от нее, пока она воспитывала меня. В нашем доме было много прислуги, и все жили как одна большая семья, и потому были девочки, с которыми мы веселились и озорничали; ведь все были моего возраста, с небольшой разницей, и они не причиняли мне вреда, кроме одной сиротки, которую вырастила хозяйка соседнего дома и которая приходила к нам в дом вместе с другими озорничать. Мне, как я уже сказала, исполнилось пять лет. Эта соседская девочка была старше меня; ей было семь лет. Мои сестры проявляли уже благоразумие, поскольку были уже большими. Те же две, которые родились после меня, были еще слишком малы. Я начала в этой компании девчонок терять и упускать все те добрые наклонности, которые имела, поскольку научилась злословить и ругаться и говорить некоторые слова, которые были не очень приличными. В играх и шалостях, которыми занимались все мы, маленькие девочки, без здравого смысла и понимания, я все растеряла, поддаваясь своим страстям, которые лишь усиливались с возрастом. Как это ни печально, когда мне исполнилось десять лет, я была такой озорной и веселой в этих играх и шалостях, что хуже некуда. Но это было потерянное время, потраченное впустую, и тем самым у Бога были связаны руки помочь мне и пролить мне свет разума, чтобы постичь это и понять, какую ничтожную жизнь я избрала на свою погибель.

Мне кажется, что я могу сказать, что в те десять или одиннадцать лет, которые я провела в такой жизни, в которой было больше животного, чем разумного человеческого начала, я не достигла такой сознательности, чтобы понять, что я оскорбляла Бога теми дурными делами, которые совершала. Я даже не знала, что существует Бог, рай и ад, – так велико было тогдашнее мое невежество…

Итак, я говорю о дурных привычках и наклонностях, которые у меня были: злословие, брань и склонность к некоторым столь недостойным играм, что хуже некуда, – та девочка-сиротка, о которой я сказала, причинила мне много вреда, поскольку была настоящим бесенком в своих шалостях. Но это было не что иное, как мое дурное естество и мои необузданные страсти. Благословен Бог, что столько ждал меня и терпел с великим милосердием, тогда как мог покинуть меня и бросить меня в ад. Во мне было много низкого и дурного, потому что преобладала во мне гордыня. Когда мне шел одиннадцатый год, кажется, я уже различала добро и зло из всего того, что видела и слышала, и исходя из этого старалась не делать того, что не хорошо, в присутствии людей благоразумных и рассудительных. Стало быть, я понимала, что это было не хорошо, а плохо.