Но интеллектуальная энергия, бурлившая в докладах и их обсуждениях, намного превосходила значение и смысл отдельных, частных монографий, обещая создание научного проекта совершенно иного теоретического масштаба. Вот его-то реализовать не удалось. Великолепное здание целостной науки о театре, мреющее в сознании исследователей, напряженно работавших в Теасекции, так и осталось, подобно совершенному спектаклю, лишь в воспоминаниях тех, кому посчастливилось присутствовать при его создании, да еще фрагментах тезисов, стенограммах обсуждений, планах… Ученые, столь многообещающе начинавшие, были остановлены на первых подступах к проработке философии и теории театра.
Оттого невозможно переоценить роль заседаний в ГАХН, где читались и обсуждались доклады, так как долгое время идеи – и даже открытия – оставались неизвестными и сравнительно узкому кругу специалистов. До печати не дошли труды Флоренского, его мысли получили некоторое распространение лишь благодаря устным выступлениям (так, цитируемая в книге работа была написана на основе курса лекций, прочитанного автором во ВХУТЕМАСе, и оставалась не опубликованной в России вплоть до 1982 года). Степун перед высылкой успел напечатать всего одну статью, а книгу целиком издал уже в Берлине[1157]. Молодому сотруднику Академии А. В. Лосеву работу «Диалектика художественной формы», ныне классическую, в 1927 году пришлось публиковать за свой счет, и т. д. А статьи Шпета, в начале 1920‐х имевшего официальное признание, хоть и вышли в свет, не получили должной оценки и не обрели, сколько можно судить, реального влияния на умы людей театра.
Невозможно не заметить при чтении примечаний к биографиям гуманитарной интеллигенции десятки раз повторяющееся: «расстрелян» («умер в тюрьме», «погиб в лагере…», в ссылке…). Это не дает забыть о том, каким было время, в которое пришлось работать ученым, мирным филологам, историкам театра, режиссерам. В темные времена тех, кто склонен к размышлениям и не хочет лгать, не спасает никакая профессия.
«В темные времена бессилия бегство из мира всегда оправданно постольку, поскольку мы не закрываем глаза на реальность, но постоянно имеем ее в виду как то, от чего мы бежим. <…> Поэтому же подлинная сила эскапизма берется из гонений, и личная сила убегающих растет с ростом гонений и опасности, – это размышления современного философа. – Мы еще помним, что для мышления требуется не только ум и глубокомыслие, но и мужество»[1158].
И театр, и наука о театре исследуют человека, перемены в его психологии, через него говорят об обществе и процессах, идущих в нем. Искусство сцены фиксирует перемены в образах, актер демонстрирует собой, своей игрой новые типы человеческой мотивации и поведения. Театроведение же способно идти дальше, переводя мир чувственных образов на более строгий, частично понятийный язык.