По свидетельству одного из сослуживцев, преподавателем он был «весьма хорошим; владел превосходно своим предметом и излагал его увлекательно, но совершенно не заботился о том, чтобы воспитанники работали; Н. Г. вовсе их не спрашивал и не задавал им сочинений; а это было на руку юношам – слушать они слушали Н. Г-ча охотно, но сами не работали. Тщетно инспектор указывал на это явление Чернышевскому и на то, что так идти дело не может, пред ним-де все же школьники, от 14 до 17 лет, не более. Ник. Гавр. отшучивался, уверяя, что успеет задать своим слушателям сочинения».[700] Пренебрежение его к некоторым формальностям в преподавании отмечали в своих воспоминаниях и ученики по Саратовской гимназии.[701]

Вначале Чернышевский не избегал возможности расположить к себе начальствующих особ корпуса. Он, например, согласился на «исправление записок высшей исторической грамматики русского и церковно-славянского языка, которые, – сообщал он отцу в конце июня 1853 г., – теперь литографируются для рассылки по корпусам как пособие» (XIV, 231).[702] Но осенью 1854 г. он уже откровенно тяготится пребыванием в военно-учебном заведении. «Теперь, – читаем в письме к отцу от 22 ноября, – я служу в корпусе почти только для того, чтобы считаться на службе». Он не скрывает причины своего настроения: «учительская служба, как и всякая другая, не в моем характере». Однако он знал, насколько подобный вывод расходится с настойчивым желанием отца видеть сына государственным служащим, и он, чтобы не огорчать непослушанием, смягчает резкость фразы словами о том, что готов был бы просить только о двух местах – профессора в университете или библиотекаря в Публичной библиотеке, но «на первое трудно рассчитывать; последнее надеюсь как-нибудь получить через год, через два. До того времени буду служить в корпусе, чтобы не пропадало время без службы». Для более основательной мотивировки высказанного предположения, исподволь подготавливающего к возможным переменам (подразумевалась, но еще открыто не объявлялась журнальная работа), Чернышевский прибавлял: «Жалованье не доставляет мне столько, сколько я теряю времени на уроки. Конечно, можно бы за то же количество часов получать вдвое больше, но для этого нужно или наступать на горло, или интриговать и льстить. У меня недостает характера ни на то, ни на другое» (XIV, 277). «Недостает характера» – то есть «не в моем характере».

В том же письме сообщалось о болезни Введенского, теряющего зрение и вынужденного оформляться на пенсию. С уходом Введенского Чернышевский лишался надежного защитника в корпусе, хотя сам и уверял отца, будто ничего не теряет. Между тем в словах о неумении и нежелании «интриговать и льстить» позволительно видеть отзвук новых отношений к нему в корпусе, связанных с отстранением от службы его покровителя. Кому-то в корпусе присутствие Чернышевского было явно не по вкусу, и он не мог этого не чувствовать.