Руководство театра решило наказать Абдулова за его неявку на спектакль, а наказало меня: по распоряжению Ушакова следующий спектакль «Соло» тоже играл я. Кто хоть раз выручал театр, сыграв роль практически без репетиций, тот поймет меня: повторить подвиг невозможно. Представьте Александра Матросова, который, полежав немного на амбразуре дота, поднимается и снова бросается на строчащий пулемет. В эксцентричной комедии такое возможно, а в жизни нет. Второй спектакль я вспоминаю, как дурной сон. Ничего у меня не получалось, и вышел я из театра будто оплеванный, с противным чувством, как если бы прокисших щей объелся, и дал себе слово больше подобного издевательства над собой не устраивать.

Лишь одно событие было знаменательным в тот вечер: Ольга Николаевна Андровская сыграла последний спектакль в жизни, и я в этом спектакле был ее партнером.

Господи! Упокой душу усопшей рабы твоей Ольги и прости ей все прегрешения вольные и невольные и даруй ей Царствие Небесное. Аминь.

Белые ночи с высоты птичьего полета

Белые ночи с высоты птичьего полета

Вернувшись домой, я первым делом слетал на пару дней в Ригу, чтобы повидаться с родными и вручить им сувениры, купленные в ГДР, а затем опять пришлось паковать чемодан и отправляться на гастроли в Ленинград. До этого я уже неоднократно бывал в Питере, но всякий раз это были короткие поездки на кинопробы, причем в самое неудачное время: либо ранней весной, либо поздней осенью, когда над городом висели свинцовые тучи, с залива дул холодный, пронизывающий до костей ветер, сверху то и дело принималась сыпать мелкая колючая морось (не поймешь – то ли снег, то ли дождь), а под ногами на тротуаре хлюпала мутная жижа растаявшего снега. В такую пору на улицу даже выходить не хотелось.

И вот впервые я ехал в Ленинград в самом начале июня. В Летнем саду по ночам уже бродили влюбленные пары, в сквере перед Адмиралтейством цвела персидская сирень, а это означало только одно: в Северную Пальмиру пришло теплое северное лето. И уже наступила сказочная пора белых ночей, так что одна мысль о том, что надо ложиться спать, казалась кощунственной и нелепой. Красавец город, умытый майскими ливнями и согретый ласковым солнцем, замер во всей своей строгой и величественной красоте.

Если сложить вместе все мои прежние приезды в Питер, едва ли наберется две недели, а что можно посмотреть за два-три дня, притом что больше половины этого короткого срока я был занят на «Ленфильме». И вот теперь впервые мне предстояло прожить в этом удивительном городе целый месяц, то есть фактически заново с ним познакомиться. Откровенно говоря, я ведь и в Эрмитаже фактически не был. Те стремительные пробежки по его залам, что совершал я в прошлые свои приезды, не в счет. Теперь же, не торопясь, «с чувством, с толком, с расстановкой» я осмотрю все: и в Русском музее побываю, и в Петропавловке, и в Царском Селе, и в Павловске, и в Ораниенбауме, и в Кронштадт обязательно съезжу. Я был счастлив и с нетерпением ожидал нашей новой встречи.