В тот вечер машина, которая должна была привезти ее в театр, застряла в какой-то немыслимой пробке, и Ольга Николаевна приехала только к первому звонку. Попросила помощника режиссера, чтобы я непременно зашел к ней, потому что ей нужно сказать мне одну очень важную вещь. Я пулей взлетел на женский этаж и постучал в дверь ее гримерной. «Сережа! Входите, я жду вас!» – раздался взволнованный голос Андровской, и, как только я вошел, она принялась просить у меня прощения за то, что не была на моей так называемой репетиции. Мне так и не удалось убедить ее, что ничего страшного не произошло. «Как я виновата! – сокрушалась она. – Надо было заказать машину на час раньше!» Я попытался остановить поток ее извинений: «Ольга Николаевна, вы хотели мне что-то сказать?» Она сначала удивилась: «Я?!» Потом вспомнила, зачем позвала меня к себе, и робко, очень осторожно попросила: «Пожалуйста, если это не затруднит вас, не трясите мою руку. Она у меня очень плоха и так болит!.. Кричать хочется…» От неожиданности такой просьбы я растерялся и на какое-то время онемел. Андровская расценила мое молчание как попытку отказать ей и торопливо стала оправдываться: «Я понимаю, это недопустимо, но после того, как на прошлом спектакле Севочка потряс ее, всю ночь не могла уснуть. Так больно было. Ну, пожалуйста!.. Ну что вам стоит, Сережа?..» Дело в том, что в спектакле была довольно дурацкая мизансцена: когда дед знакомит Павла с пани Конти и она царственным жестом протягивает молодому человеку руку для поцелуя, тот, вместо того чтобы нежно припасть к ней, начинает трясти эту руку, словно ветку с перезревшими грушами. Не Бог весть какая режиссерская находка, но в зрительном зале она вызывала смеховую реакцию, и постановщик ее очень ценил. «Конечно, Ольга Николаевна! – Я был страшно смущен. – Обещаю, что не буду трясти вашу больную руку. Честное благородное!»

Когда в спектакле пани Конти протянула мне свою руку, я встал на одно колено и галантно поцеловал ее. В зале засмеялись. Хохота, конечно, не было, но реакция осталась, значит, мы с Андровской не очень нарушили гениальную придумку постановщика.

Абдулов в этот вечер все-таки прилетел в Москву. В середине второго акта я увидел, что он стоит в кулисе возле пульта помощника режиссера и отчаянно болеет за меня. Мы встретились с ним глазами, и он показал мне большой палец. Стало быть, все в порядке. Я был рад его поддержке и в знак благодарности улыбнулся и, прикрыв веки, кивнул: «Спасибо, друг!»

После спектакля Сева повел меня и постановщика в ресторан Дома актера на Пушкинскую площадь и, не умолкая, говорил, говорил, говорил… Рассказал, как он психовал в ожидании вылета самолета, как обрадовался, когда узнал, что выручать его буду я, расспрашивал подробности реакции руководства на его неприлет, хвалил меня и убеждал, что иначе и быть не могло, он был абсолютно уверен во мне, и еще что-то, но что именно, я уже не помню. Анатолий молчал, сосредоточенно пощипывая свою бороду. Он не сказал мне ни слова, не похвалил и не отругал. Он смотрел на меня своими грустными глазами с каким-то наивным удивлением, как смотрят маленькие дети на диковинную игрушку, и только в ресторане, когда Сева наполнил наши рюмки и произнес короткий и простой тост: «Сережа, спасибо тебе!» Васильев, чокаясь со мной, негромко, но внятно проговорил: «Я был на сто процентов уверен: такое невозможно, и, если бы не увидел все это собственными глазами, ни за что не поверил бы. Но я увидел, и…» Он встряхнул своими длинными волосами, как будто отбросил в сторону какую-то надоевшую ему мысль, залпом выпил водку и уже твердым, уверенным голосом добавил: «Нет, все равно не верю!» Я рассмеялся: «Вы, Анатолий, не одиноки: Юра Меншагин тоже сказал, что нельзя от него требовать невозможного». Васильев ничего мне не ответил и, по-моему, за весь вечер не сказал больше ни слова.