Вот какие мысли и чувства роились в моей голове, пока я сидел на чеховском унитазе, уткнувшись взглядом в глухую стену, выкрашенную масляной краской. Точно так же в сентябре – октябре 1903 года сидел здесь Антон Павлович, зная, что наверху в кабинете его ждет «Вишневый сад», который надо поскорее переписать, чтобы отправить в Москву. Однако кишечник предъявлял ему свои требования, и приходилось бедному автору постоянно бегать со второго этажа на первый и обратно. Представляю, какое это было мучение!

Когда, спустя три года я рассказал Паперному о посещении мемориального ватерклозета, он признался, что однажды тоже позволил себе такую вольность и посетил сие место в чеховском доме. «Скажи, – поинтересовался он, смущаясь и краснея, – тебе удалось?.. В том смысле, что… Ну, ты понимаешь меня?.. Короче, ты пописал тогда?» Я согласно кивнул: «Пописал». Зиновий Самойлович страшно расстроился: «А я нет!.. Представляешь, не смог!»

Утром следующего дня, вместо того чтобы изнывать от скуки на «пленарном заседании», слушая умные доклады умных людей, я отправился на пляж. В Крыму стояла прекрасная солнечная погода. Температура воздуха не опускалась ниже 23 градусов, вода в море прогревалась до 19–20. Было бы непозволительной роскошью не воспользоваться таким прекрасным шансом продлить лето еще на один день и не искупаться. Пусть ругают, пусть обижаются, решил я, но противиться соблазну окунуть свое бренное тело в теплые волны Черного моря было выше моих сил.

Вечернее заседание было отдано на откуп артистическому контингенту Чеховских чтений, то есть Иннокентию Михайловичу и мне. Мы должны были развлечь уставших от утомительной работы ученых. Такова участь всех артистов. Как умолял один страстный поклонник театра любимого артиста: «Прикинься!.. Сделай мимику!..» Ефремов предупредил, что, возможно, потребуется «прикинуться» перед высоким собранием чеховедов. «Ты уж постарайся, не ударь в грязь лицом! – напутствовал он меня. – Придумай что-нибудь, только не ври слишком откровенно». Поэтому я подготовился заранее, и просьба Кулешова выступить на закрытии чтений не застала меня врасплох.

Вначале слово было предоставлено Смоктуновскому.

Иннокентий Михайлович потрясающе интересно рассказал о том, как у него родился образ князя Мышкина в товстоноговском спектакле по роману Ф.М. Достоевского «Идиот». Оказалось, роль у него долго не получалась, и Георгий Александрович даже собирался заменить его, как вдруг… О!.. Как много значит в жизни каждого артиста это магическое «вдруг»!..

Смоктуновский шел по коридору «Ленфильма», куда приехал на очередную кинопробу. Те, кто хоть раз бывал на советских кинофабриках, знает, какая толкотня царит в их коридорах. Страшно озабоченные люди снуют туда и сюда с таким выражением на лицах, словно только благодаря их стараниям кинематограф держится «на плаву» и регулярно получает награды на международных кинофестивалях. Человека неопытного это броуновское движение может поставить в тупик и заставит растеряться, но настоящий профессионал органично вливается в этот поток киношной толчеи и принимает ее как некую данность. Смоктуновский не мог сказать про себя, что постиг все секреты актерского существования в кино, но все же какой-то опыт у него был, и потому он уверенно шел привычным маршрутом в сплошном потоке киношной братии, подхватившем его, как осенний ветер несет опавшие листья по песчаным дорожкам петербургских скверов, повторяя про себя текст эпизода, в котором ему предстояло сняться.