«Неужели это тот же самый артист?!» Представьте себе, тот же самый!

И на Чеховских чтениях я решил попытаться рассказать о том, каким Ливанов был режиссером. Люди, занимавшиеся творчеством Антона Павловича по роду службы своей, неоднозначно восприняли его «Чайку» и в большинстве своем отнеслись к ней, мягко говоря, настороженно. И я их понимаю, меня поначалу тоже пугала интонация этого спектакля – громкая, открытая, лишенная привычных «полутонов и сумеречных настроений». Эти краски были не свойственны мятежной натуре Бориса Николаевича. Его лиризм был совершенно иного свойства: он нес на себе черты героической романтики. Ливанов по натуре своей борец, а не страдалец. И это свое бунтарское восприятие жизни он воплотил в последнем спектакле. Поэтому пьеса Кости Треплева играется не в беседке, а на всем пространстве Основной сцены Художественного театра, поэтому так устрашающе огромны «красные глаза дьявола». Поэтому с такой страстью мать ругается с сыном, не стесняясь в выборе выражений. Поэтому таким уникальным был финальный выстрел Треплева в 4-м действии.

В любом театре выстрел за кулисами делается двумя способами: или доской по столу, или при помощи спортивного стартового пистолета. Для Ливанова ни тот ни другой способ категорически не годились. В его «Чайке» Александр Петрович Акимов, стоя в самой ближней к зрителям кулисе, из двух стартовых пистолетов (я подчеркиваю – двух) стрелял в разложенный на полу лист железа!.. Грохот при этом получался такой, что невольно возникало подозрение, будто стрелялся Константин не из револьвера, а по меньшей мере из гаубицы! Но Борису Николаевичу этот звук страшно нравился. Я долго терпел такое явное издевательство над жизненной правдой, поскольку понимал: со своими дурацкими замечаниями подходить к Мастеру очень опасно, можно такую отповедь схлопотать, что потом станешь в театре притчей во языцех, все с наслаждением будут издеваться и хохотать над твоей дуростью. Но в конце концов обида за поруганную правду все-таки взыграла во мне, я не выдержал и решился… Нет-нет, не подумайте ничего такого! Я не замечание сделал, упаси Бог! Я только осторожно обратил внимание Ливанова на некоторое несоответствие звукового оформления и авторского текста. «Борис Николаевич! – обратился я к нему шепотом в темном зале во время репетиции. – Я, конечно, мало что понимаю, но мне кажется, в случае с выстрелом у нас возникает маленькое недоразумение…» – «Какое?!» Брови Мастера резко сдвинулись на переносице. Я мысленно простился со всеми родными, с театром, который любил, очень некстати вспомнил, что должен 3 руб. Евгении Никандровне, которые теперь вряд ли смогу отдать, и дрожащим голосом, еле слышно пролепетал: «У нас такой замечательный выстрел, но буквально через несколько секунд Дорн возвращается на сцену и объясняет, что произошло за кулисами: „Так и есть: лопнула склянка с эфиром". И при этом показывает всем, какой была эта склянка. Такой… маленькой-маленькой!» И дрожащими пальцами я посмел показать Ливанову размер этой склянки. Все! Сейчас убьет!.. Но Борис Николаевич удовлетворенно хмыкнул, потом широко улыбнулся и, довольный, проговорил: «Молодец, пацан! Общение с умными людьми тебе явно идет на пользу: начинаешь потихоньку что-то соображать!» – и размашистыми шагами направился к суфлерской будке. Я с облегчением вздохнул: на сей раз, кажется, пронесло! «Лев Васильевич! – обратился Ливанов к исполнителю роли Дорна. – Тут Сережка абсолютно правильно говорит: вы выходите и тихо так, жалобно говорите: „Лопнула склянка с эфиром". И склянка у вас получается какая-то жалкая, убогая. Нет, голубчик, это неверно! Вы должны выйти и сказать: „Лопнула склянка!.. С эфиром!!!"» И своими большими руками он нарисовал в воздухе очертания гигантской склянки, в которой могло поместиться никак не меньше 20 литров эфира!.. И сразу все встало на свои места, и выстрел за кулисами уже не представлялся мне каким-то неправдоподобным, и сам себе я казался действительно молодцом: такого большого художника сумел переубедить и при этом остаться целым и невредимым.