Вот какой это был режиссер!
Мой рассказ имел успех. Чеховеды от души веселились, а взволнованный Семен Владимирович Букчин крепко пожал мне руку и сказал на полном серьезе: «Ты был лучше самого Смоктуновского!» И, хотя я понимал, что в нем говорит солидарность соседа по гостиничному номеру, мне было очень приятно. В те поры я не отдавал себе отчета в том, каким обзавелся богатством, познакомившись в Ялте с Е.М. Чеховой и со всеми российскими чеховедами. Это теперь, по прошествии тридцати с лишним лет, я понимаю, как мне тогда повезло! Я ведь не просто узнал, что есть на свете такая порода людей, но в результате стал частью этого необыкновенного чеховского братства. Могу похвастать, что был дружен и с Евгенией Михайловной Чеховой, и с Зямой Паперным, и с Женечкой Сахаровой, и с Владимиром Яковлевичем Лакшиным, и с Эммой Артемьевной Полоцкой, и с Татьяной Константиновной Шах-Азизовой. До сих пор поддерживаю теплые отношения с директором Дома-музея Чехова в Кудрине Галиной Федоровной Щеболевой и Владимиром Борисовичем Катаевым и с Алевтиной Павловной Кузичевой. Эти дружеские связи – одно из моих главных обретений в этой жизни.
«Начнем, пожалуй!»
«Начнем, пожалуй!»Вернувшись в Москву, я прежде всего отчитался перед Олегом Николаевичем о «проделанной работе». Больше всего ему понравился мой рассказ о нашей экскурсии на Белую дачу. «Что же ты Кешу с собой не прихватил? – посетовал он. – Ему это посещение могло бы дать ключик к решению роли. То состояние, в котором пребывает Николаша Иванов, сродни тому чувству, какое испытывает хозяин разоренного и пустого дома, из которого вынесли все вещи. Жаль, очень жаль…» Но в целом Ефремов остался доволен моей поездкой. Очевидно, кто-то успел проинформировать его о моем удачном выступлении перед чеховедами с рассказом о Б.Н. Ливанове.
«Ну что ж, Сережа, пора нам с тобой вплотную приняться за „Иванова"». Заметно было, что Олег Николаевич волнуется, отчего эта реплика в его устах прозвучала торжественно и даже немного высокопарно, как будто он объявлял официальный старт работе над своим первым чеховским спектаклем во МХАТе.
Ефремов сразу дал мне несколько заданий, три из которых были самыми важными. Во-первых, я должен был проштудировать обе редакции «Иванова» и предложить ему тексты, которые следовало бы включить в окончательный вариант пьесы. Во-вторых, мне поручалось провести предварительную работу с художником спектакля Давидом Боровским, и, наконец, самое муторное и сложное: я должен был сделать подборку всех рецензий, написанных театральной критикой в 1887–1889 годах по поводу двух спектаклей в Москве и одного в Петербурге. На мое счастье, мой однокурсник В. Привальцев добровольно взвалил на себя эту трудоемкую работу: не поленился выписать все высказывания и замечания критиков и писателей той поры, касающиеся «Иванова», авторские комментарии к пьесе, строки из писем – одним словом, все, что когда-либо было сказано или написано об этом произведении А.П. Чехова. Получилась толстая общая тетрадь в черном коленкоровом переплете. Мы торжественно вручили ее Олегу Николаевичу, и, судя по всему, труд Володи не пропал даром: Олег Николаевич частенько во время репетиций ссылался на высказывания авторитетных людей и самого Чехова, почерпнутые из этой тетради. Я был поражен, как осторожно, «на цыпочках», Ефремов подходил к этой работе, как внимательно вчитывался в каждую чеховскую реплику, в каждую ремарку. Он словно боялся что-то пропустить, не заметить, пройти мимо самого важного, существенного, что могло бы помочь ему постигнуть глубинный смысл пьесы. Дело в том, что, приступая к постановке, Олег Николаевич не знал, о чем он будет ставить спектакль. У него были смутные предположения, предчувствия, интуитивные представления, но абсолютно точного знания не было. Вернее, так: он точно знал