Молодой человек, прислонившись к стене, стоял возле двери, ведущей на лестницу. На обложке книги, которую он держал в руках, можно было прочесть: Николай Гумилев, «Романтические цветы». Вряд ли можно было выбрать более неподходящее место для чтения стихов, даже если очень захотеть. Дверь ежесекундно хлопала, мелькали лица, стучали женские каблуки, человеческий гомон не затихал ни на секунду, а он, абсолютно отрешенный от этой мирской суеты, выделялся среди мельтешащих людей каким-то космическим покоем. Словно прилетел к нам из параллельного мира.

Иннокентий Михайлович застыл на месте, не в силах отвести взгляд от этого молодого человека. Его толкали в спину, в бок, некоторые даже ругались в раздражении: «И чего посреди дороги встал?! Памятник!..» А он стоял, пораженный только что сделанным открытием: князь Мышкин, как этот любитель Гумилева, живет не в мире, а вне его, люди, снующие по жизни, для него неинтересны, они то же самое, что тараканы, которых не успели выморить, потому он и вызывает такую странную, болезненную реакцию у окружающих. Космос его души настолько огромен, что обычные люди пугаются его беспредельности и для удобства своего предпочитают почитать его за умалишенного. Это оправдывает в их глазах все странности незаурядной личности. Вообще-то люди правы: гений сродни умопомешательству.

«И я понял, что должен сделать! – радостно сообщил нам Иннокентий Михайлович. – Князь Лев Николаевич и этот молодой человек безумно похожи. Реальный мир существует для обоих постольку-поскольку. Вокруг них такая толчея, что не замечать, как задевают, как толкают тебя, было бы странно. Вот и бегут они из этого мира. Только один пытается найти ответы на вечные вопросы в поэзии Гумилева, другой обращается к Богу. Обоих роднит то, что заняты они не тем, что творится вокруг, а тем, что происходит в них самих». (Само собой разумеется, это не дословная цитата из рассказа великого артиста, но смысл того, о чем говорил Смоктуновский, я передал, по-моему, верно.) Теперь дело оставалось за малым: надо было так выстроить внутреннюю жизнь князя, чтобы в роли не осталось ни одного пустого места, чтобы подлинность переживаний Мышкина захватила зрителя, заставила поверить артисту и через сопереживание герою, уже не Достоевского, а Смоктуновского, испытать великое чувство катарсиса. И, судя по тому, каков был результат, Иннокентию Михайловичу это удалось. Смею утверждать: его князь Мышкин – одна из вершин актерского исполнения в истории мирового театра.

После гениального Смоктуновского сценическая площадка была предоставлена мне. «Переплюнуть» Иннокентия Михайловича фантастическими рассказами о своем творческом пути я, естественно, не мог, поэтому решил рассказать чеховедам о другом гениальном человеке, с которым мне посчастливилось работать. Тем более что одаренность и одного и другого находились примерно на одном уровне. Лишь однажды в фильме И. Авербаха «Степень риска», снятого на «Ленфильме» по книге известного кардиохирурга Амосова «Мысли и сердце», им довелось быть партнерами. Смоктуновский играл больного, которому предстояла серьезная операция на сердце, а в роли хирурга, который должен был эту операцию сделать, снялся Б.Н. Ливанов. Не мое это дело – давать оценки актерскому исполнению, но в этом фильме артисты стоили друг друга. Не могу сказать, кто из них был лучше, оба играли гениально, но если Иннокентий Михайлович был легко узнаваем, поскольку использовал уже знакомые зрителям приемы и актерские приспособления, свойственные ему одному, то Борис Николаевич предстал перед нами совершенно в неожиданном качестве: сдержанный, чрезвычайно скупой в выборе средств выражения и невероятно значительный, Ливанов был не похож на самого себя. Те, кто видел его, например, в роли Ноздрева, с недоумением вопрошали: