И вдруг наши встречи прекратились. Боровский в телефонном разговоре со мной сказал, что в ближайшие несколько дней будет занят, а когда освободится, сам мне позвонит. Освободился он примерно через неделю. «Сережа, – услышал я в трубке знакомый голос Давида, – мне бы очень хотелось, чтобы вы с Олегом Николаевичем сегодня или, в крайнем случае, завтра приехали ко мне в мастерскую. Я хочу кое-что показать вам».

Я побежал к Ефремову. Откладывать встречу с художником на завтра О.Н. не стал. Оказалось, Олег Николаевич с нетерпением ждал, когда же наконец увидит, что может предложить ему Давид. Я позвонил в Театр на Таганке и договорился с Боровским, что к пяти часам мы будем у него. Поехали втроем: Олег Николаевич, заместитель директора Л.И. Эрман и ваш покорный слуга. Давид встретил нас на улице, коротко поздоровался и повел в свою мастерскую. Заметно было, что он страшно волнуется. Мы тоже были напряжены и молча пошли за ним по каким-то коридорам, переходам, пока наконец не очутились в небольшой комнате с низким потолком, где справа в углу на столе стояло нечто, закрытое «Литературной газетой». Ни слова не говоря, Боровский сдернул газету и отступил в сторону. Нашим глазам открылась рабочая «прирезка» к «Иванову». (Для людей несведущих поясню: «прирезкой» в театре называется черновой макет будущей декорации, сделанный из материала, который случайно попался под руку сценографу, как то: картон от обувных коробок, писчая бумага, газеты, тряпочки, палочки, спички, бинтики и прочий «мусор».) «Вот…» – проговорил Давид, комкая газету. Он хотел еще что-то сказать, но решил, вероятно, что не стоит, и, швырнув газетный комок в корзину для бумаг, подставил к столу стул для Олега Николаевича. Тот сел и, подавшись всем телом вперед, замер, разглядывая то, что в результате должно стать декорацией к его первому чеховскому спектаклю во МХАТе. Сидел Ефремов долго: минут 15, никак не меньше. Мы стояли за его спиной, не решаясь произнести ни слова. Пауза явно затягивалась, и мне вдруг сделалось как-то не по себе. Наверное, я испугался. Что делать, если О.Н. сейчас встанет с гримасой кислого неудовольствия на лице и скажет: «Это никуда не годится!»? По тому, как Давид ждал приговора Ефремова, было ясно: сейчас решается его судьба. Это было поразительно, знаменитый художник, признанный мастер, за плечами которого не один десяток ярких театральных работ, волновался, как мальчишка. Молчание Олега Николаевича он расценил однозначно: его решение спектакля не понравилось и режиссер мучительно ищет нужные слова, чтобы сказать это художнику и не обидеть. Поглаживая небритый подбородок, Боровский просто ждал, когда же наконец Ефремов озвучит свой приговор, и он отправит «прирезку» туда, куда десятью минутами ранее полетела смятая газета. В мусорную корзину.