Позволю себе привести небольшую цитату из стенограммы репетиций, записанных Галиной Бродской:

«Смоктуновский (Кондратовой). Поскольку художник и режиссер о нас не думают, давай сами подумаем о себе. Туда (к кулисам) не ходи, там не видно. Сюда (назад) тоже не ходи, тут не слышно.

Ефремов (внешне очень спокойно, на грани чудовищного взрыва). Мы вообще можем Лену в зал спустить, тогда выйдешь и все в зал скажешь. Некоторые так делают. (Подходит к рампе и ставит ногу на суфлерскую будку, лицом в зал.) Вот – мечта всей твоей жизни!»

Слава Богу, до рукоприкладства дело не дошло. Как-никак и тот и другой были исключительно интеллигентными людьми, которые умели держать себя, что называется, «в рамках».

Но, как бы то ни было, тучи постепенно сгущались, и за месяц до премьеры на одной из репетиций возникла даже ситуация, поставившая отношения между ними на грань разрыва. Иннокентий Михайлович не любил играть три сцены: две с Шурочкой из 2-го чеховского акта и сцену с Саррой: «Замолчи, жидовка!» Репетировали сцену «У Лебедевых», Шурочка – Иванов: «Николай Алексеевич, бежимте в Америку!»

Цитирую по книге «Пространство для одинокого человека»: «Мне здесь все неудобно… Разве можно что-нибудь сыграть на этом стадионе. Прости. Не оперты мы. Я ушел из одного театра, где не на что было опереться. И здесь то же. Я истосковался по живому слову и здесь его не нахожу. Прошу назначить второго исполнителя, чтобы я мог посмотреть со стороны. Я ведь потный становлюсь, это гадко. Мы совмещаем несовместимое. Трудно здесь любить!..» Я ждал, что в ответ Ефремов наговорит Иннокентию Михайловичу много обидных слов, тот, в свою очередь, ответит не менее оскорбительно, и что мы получим в итоге? Заявление Смоктуновского об уходе из театра? Но Олег Николаевич сдержался, и я внутренне аплодировал ему. О.Н. понимал, что Кеше надо было освободиться от накопившейся в нем желчи и страха перед провалом, который, как ему казалось, ожидал нас всех впереди.

Гениальному артисту (а Смоктуновский, несомненно, относился к этой категории исполнителей) гораздо сложнее играть каждую новую роль, чем недавнему выпускнику театрального училища. И публика, и театральная критика ждут от него нового откровения, новой вершины, нового свершения. А что, если неудача? С каким сладострастием все те, кто вчера еще пел артисту дифирамбы, набросятся на него и проглотят вместе со всеми потрохами его прежней славы. Я понимал его, хотя легче от этого не становилось ни ему, ни нам всем.

Что же было главной причиной столь фатального неприятия режиссерского решения спектакля?