Сам по себе факт подобного неповиновения артиста режиссеру считается грубейшим нарушением театральной этики. За такие «вольности» с ролей снимают и из театра выгоняют. Однако Смоктуновскому все сходило с рук. Даже Олег Николаевич пасовал перед ним, как пацан перед дворовым авторитетом.

На другой день Олег Николаевич, сославшись на нездоровье, на репетиции не появился, и так вышло, что мне пришлось выпускать спектакль без него. Согласитесь, накануне премьеры ситуация, мягко говоря, неординарная. К счастью, все прошло относительно спокойно: все все поняли, лишних вопросов не задавали и неудовольствия не высказывали.

На премьеру постановщик спектакля тоже не пришел. Уникальный случай в истории Художественного театра.

За кулисами царило пасмурное настроение. Никакого праздника не было, и после окончания спектакля все уныло разбрелись по домам. Ни шумного банкета, ни даже скромного «междусобойчика» за кулисами. Такое в театре случается раз в сто лет. Я, например, могу вспомнить лишь один случай, когда после премьеры «Утоления жажды» артисты не то что праздновать, но даже в глаза друг другу смотреть стеснялись. Про публику и говорить нечего. На аплодисменты занавес открыли всего один раз, и минут через десять зрителей в театре не осталось. Те немногие смельчаки, кто пришел в тот пасмурный мартовский вечер в филиал на улице Москвина, разбежались с быстротой людей, спасающих себя от землетрясения, наводнения – одним словом, какого-то жуткого стихийного бедствия. На «Иванове», конечно, такого не было: занавес открыли раза четыре, но реакция публики была весьма неоднозначной. Ожидаемый триумф не состоялся.

Я позвонил Ефремову домой, чтобы рассказать, как прошел спектакль. К телефону подошел Николай Иванович и в ответ на мою просьбу дать трубку Олегу Николаевичу сказал, что «он отдыхает и лучше его не тревожить». Все стало понятно без слов.

* * *

«Иванов» был последней премьерой, сыгранной в Камергерском на Основной сцене МХАТа перед закрытием ее на реконструкцию. Новые чеховские страницы истории Художественного театра Ефремов откроет в Новом здании театра на Тверском бульваре.

За кулисами царила торжественная и грустная атмосфера, как бывает, когда провожаешь в дальнюю дорогу дорогого, близкого человека. Это настроение невольно наложило свой отпечаток на то, что происходило на сцене, и в спектакле вдруг зазвучала какая-то пронзительная лиричность. Даже Иннокентий Михайлович, поддавшись общему настрою, сыграл свою роль тише, спокойней, без резких всплесков темперамента.

И публика, зная о предстоящих переменах в жизни театра, тоже была как бы заодно с артистами, заражаясь от них чувством предстоящей утраты.