Однако нашего брата артиста просто так голыми руками не возьмешь! Узнав, что его не видно, Прудкин страшно возмутился и устроил осветителям скандал: «Неужели зрители не увидят, как я буду оплакивать свою неудавшуюся жизнь?! Я требую, чтобы на следующем прогоне из ложи на меня был направлен специальный фонарь!..» Ну разве мог тишайший и покорнейший Игорь Ефимов ослушаться такого грозного требования народного артиста СССР?! В результате спецфонарь из ложи на Шабельского направили, слезы его зрители увидели, загадочная таинственная атмосфера была разрушена, а гениальная игра Марка Исааковича отвлекла внимание публики от того, что происходило между Ивановым и Львовым и что, несомненно, было главным в данной сцене. «Мы ведь не концерт играем, а пытаемся кусок жизни воссоздать!» – сокрушался Олег Николаевич и потребовал, чтобы в дальнейшем, без его ведома, осветители не смели ничего менять, Драпкин извинился, обещал сделать Игорю суровый выговор и в заключение произнес сакраментальную фразу: «Мы больше не будем!» На этом наш рабочий день завершился, я собрался уже идти домой, как вдруг О.Н. предложил: «Пойдем, поужинаем?» Я согласился, и мы отправились в Дом журналиста. Ефремов чаще всего посещал именно этот ресторан: для того, чтобы после ужина оказаться дома, ему надо было Бульварное кольцо перейти. Только и всего.

«Водки выпьешь?» – спросил О.Н. меня, когда к нашему столику подошел официант. «С удовольствием», – ответил я. Неопределенно хмыкнув, Олег Николаевич проворчал: «Удовольствие, доложу тебе, ниже среднего. – И, обратившись к официанту, попросил: – Принеси-ка нам тристатграмм водки». Меня удивила скромность его заказа, но я благоразумно промолчал. Значительно позже, наблюдая за ним во время самых разных застолий, я понял, почему О.Н. в этот вечер ограничился столь малой дозой: чтобы опьянеть, ему надо было совсем немного. После третьей-четвертой рюмки он был уже, как говорится, «в полном порядке» и в дальнейшем оставался все на том же уровне опьянения, сколько бы ни выпил. Только мрачнел и впадал в состояние какого-то тупого раздражения ко всему и ко всем.

Я ждал, что Олег Николаевич первым начнет разговор, но он молчал, только, по обыкновению, курил одну сигарету за другой. Чувствовал я себя неуютно и даже в какой-то момент пожалел, что согласился поужинать с ним. Когда рюмки были наполнены, я посчитал, что дальнейшая игра «в молчанку» становится просто неприличной, и предложил корявый тост за окончание нашей работы. Ефремов опять неопределенно хмыкнул и, не сказав ни слова, выпил. «А почему бы вам самому не сыграть Иванова?» – спросил я, неожиданно ощутив прилив какой-то отчаянной решимости. О.Н. внимательно посмотрел мне прямо в глаза, усмехнулся и сказал: «Ты не первый, кто задает мне этот вопрос…» Потом покачал головой и медленно, раздельно произнес: «Нет, эта шкура не по мне. Понимаешь, я совсем другого хотел. Хотел исследовать психологию человека сдавшегося, но не смирившегося. Ус т у – пившего натиску обстоятельств, но возмущенного собственной слабостью. Кеша для этого лучше, чем кто-либо другой, подходил, но…» О.Н. не договорил, однако и так все было понятно. Без слов.