Противостояние Ефремова и Смоктуновского порой доходило до абсурда. Например, по замыслу режиссера смерть Иванова должна была выглядеть нелепой случайностью. «Ничего героического в этом выстреле нет, – любил повторять Олег Николаевич. – Он стреляется, потому что сам загнал себя в угол». И на мой взгляд, ему блестяще удалось выстроить грандиозный финал: после последней реплики Николая Алексеевича: «Спасибо, Саша», поднимался невероятный гвалт! Все гости, пришедшие на свадьбу, начинали истово спорить, говорили одновременно, не слыша друг друга, занимали все пространство сцены, закрывая тем самым главного героя от зрительного зала, и в момент наивысшего кипения страстей вдруг раздавался истошный женский крик. Наступала мертвая тишина. Все актеры медленно расходились, открывая лежащего на полу Иванова. Казалось, устал человек и прилег отдохнуть. Олег Николаевич настаивал, чтобы поза его была мирной, легко узнаваемой. Шабельский медленно поднимал с пола револьвер и растерянно оглядывал прижавшихся к стенам дома людей, будто спрашивал их: «Вы не знаете, что тут только что произошло?..» Впечатление было до озноба, до мурашек. Потрясающая точка! Человек боролся, страдал, радовался, отчаивался, любил, ненавидел – одним словом, жил! И вот пришел момент, когда все эти страсти оказались пустыми и ничтожными перед Вечностью. Ефремов даже звук выстрела отменил, чтобы избавиться от театральщины «жестокого финала».

Но Иннокентий Михайлович не позволил осуществиться гениальной задумке режиссера. Сначала он уговорил бутафоров все же обозначить этот выстрел ударом колотушки по доске. Олег Николаевич, сцепив зубы, смирился. Это придало артисту уверенности в собственной правоте, и на последнем прогоне он и вовсе поломал замысел режиссера-постановщика, понимая, раз за режиссерским столиком сидят Власов и Десницкий, можно безбоязненно позволить себе некоторую вольность.

Чтобы не быть голословным, позволю себе привести небольшую цитату из книги театрального критика Т.Б. Забозлаевой «И. Горбачев, Е. Леонов, И. Смоктуновский в роли чеховского Иванова». Вот как она описывает то, что «изобрел» Иннокентий Михайлович в отсутствие Олега Николаевича: «…раненный в живот Иванов – Смоктуновский катается по полу, бьется в судорогах, корчится в предсмертной агонии и наконец остывает, уткнувшись лицом в землю, во прах, сливаясь с ним…»

Сильно сказано. Образно и поэтично. Только одно не понятно: зачем же так дискредитировать артиста? Глядя на катающегося по полу Николая Алексеевича, невольно возникал вопрос: почему он избрал такой жестокий способ свести счеты с жизнью? Обычно самоубийцы стреляют либо себе в голову, либо стараются попасть в сердце, чтобы избежать лишних мучений. Смоктуновский стрелял в низ живота, чем вызывал у всякого здравомыслящего человека, мягко говоря, недоумение. «Ой!.. Он себе прямо туда… выстрелил! – тихо шептал на ухо своей дочке Шурочке – Кондратовой Попов – Лебедев. – Боже, как это больно!.. Бедный!..» Как объяснить такой мазохизм? По-моему, совершенно невозможно.