Для Ефремова Иванов – это человек, которого возмущают перемены, в нем произошедшие, который борется со своей хандрой, с душевным бессилием: «Ничего я не жду, ничего не жаль, душа дрожит от страха перед завтрашним днем».
В этих словах Иванова, по мнению режиссера, должна была прозвучать не тупая покорность утомленного и разочарованного циника, а внутренний протест оскорбленного самолюбия подлинного российского интеллигента. «Я умираю от стыда при мысли, что я, здоровый, сильный человек, обратился не то в Гамлета, не то в Манфреда, не то в лишние люди… Для меня это – позор! Это возмущает мою гордость, стыд гнетет меня, и я страдаю…» У Иннокентия Михайловича было прямо противоположное желание: «Не хочу я ни с кем и ни с чем бороться!.. Оставьте меня в покое!..» Силы оставили Николая Алексеевича, он перестал быть героем, и это мучает его. Он хочет, безумно хочет совершить какой-нибудь поступок и не может даже полшага сделать. Не потому, что устал, а потому, что герой в нем благополучно почил! И когда Николай Алексеевич понимает, что возврата к прошлому нет, он стреляется.
Для Иннокентия Михайловича Иванов просто задерганный человек, которому не дают свободно вздохнуть, все время пристают, тормошат, требуют: стань прежним!.. Стань прежним!.. Стань прежним!.. А он не хочет быть прежним, не хочет быть героем, потому что устал. Согласитесь, одно дело, когда человек не может, и совсем другое, когда не хочет.
Совместить две такие разнонаправленные задачи невозможно. И как ни старался каждый из оппонентов обратить другого в свою веру, ничего у них так и не получилось. Каждый остался при своем.
Артисту-одиночке безумно трудно, скажу больше – невозможно разрушить режиссерский рисунок спектакля. Все исполнители играют «по-ефремовски», а только один из них по-своему, «по-смоктуновски». Наше искусство не терпит крайнего индивидуализма: в театре яркие актерские индивидуальности трудятся сообща, единой командой. Иннокентий Михайлович, конечно, понимал, побороть Ефремова в одиночку ему не под силу, потому решил обрести среди своих партнеров союзника и выбрал для этой цели Кондратову. Вдвоем воевать с постановщиком намного проще. А поскольку Аленка была неопытной актрисой, Смоктуновский, видимо, решил: привлечь ее на свою сторону будет намного легче, чем, скажем, Невинного или Попова, и начал уговаривать ее играть парные сцены Шурочки и Иванова иначе, чем они были выстроены Олегом Николаевичем.
Ефремов панически боялся точных формулировок. Ему хотелось, чтобы в отношениях между Ивановым и Шурочкой возникало, как он сам говорил, «не театральное, тонкое». Смоктуновский по-своему воспринял эти слова главного режиссера и, видимо, поэтому решил заново перекроить всю сцену объяснения в любви. Его не устраивало, что Шурочка в исполнении Кондратовой была отнюдь не лирическая героиня, а решительная, эмансипированная девица, которая твердо знает, чего хочет, и упрямо идет к достижению своей цели. «Вам это так не идет, Леночка, – говорил ей Иннокентий Михайлович перед выходом на сцену. – Шурочка должна быть слабой, беззащитной. Давайте сыграем сейчас нашу сцену нежно, держась за руки, и вы, не глядя на меня, будете тихо лепетать: „Люблю… Люблю я вас безумно… Без вас нет смысла моей жизни, нет счастья и радости. Для меня вы – все!“ И в ответ я осторожно поцелую вас. Согласны?» Но не тут-то было! Лена оказалась крепким орешком: все попытки Смоктуновского свернуть ее с «пути истинного» успеха не имели. «Не могу я держать вас за руку, Иннокентий Михайлович! – возражала она. – Когда любишь, самое страшное – коснуться любимого человека! Да если я до вас дотронусь, или умру от разрыва сердца, или совершу что-то совершенно ни с чем не сообразное. Когда молодая девушка говорит мужчине: „С вами не то что на край света, а куда хотите, хоть в могилу, только, ради Бога, скорее, иначе я задохнусь!" – она словно одержимая. Какая тут нежность?! Любовная горячка!.. Полубред!.. Все что угодно, только не нежность. Извините, Иннокентий Михайлович, что хотите со мной делайте, но не могу я с вами за ручку по саду гулять». – «Какая же вы упрямая! – сокрушался партнер. – Не хотите помочь мне! Имейте в виду, Леночка, гениальные режиссеры тоже порой заблуждаются, и, поверьте, в нашем с вами случае Олег Николаевич ошибся». Однако никакие доводы великого артиста на Кондратову не действовали, она упорно стояла на своем.