Вырытая могила была недалеко от павильона, где проходила церемония прощания, поэтому друзья Бори решили нести гроб на руках. Я порывался помочь им, но меня даже близко не подпустили. Когда мы вышли из павильона, погода на улице изменилась: пошел крупный мокрый снег, который укрыл грязный серый асфальт кладбищенских аллей пушистым белым ковром и, налипая на голые ветви деревьев и кустарника, украсил все вокруг прозрачным белым кружевом, и возникло ощущение, что все мы вдруг оказались в сказочном, волшебном царстве Деда Мороза и что для моей мамочки там, за гробом, будет так же радостно и светло, как на этой земле, которую она навсегда оставляла… Крупные мохнатые снежинки кружились в неподвижном воздухе, медленно опускались на прекрасное лицо мамы и почему-то не таяли.

На поминки пришло гораздо меньше народу, чем мы рассчитывали. Поэтому примерно треть мест за столами, выстроенными в зале столовой буквой «П», оказались пустыми. Работники столовой конечно же постарались, и еда на столах была вполне приличная, почти домашняя. Но все равно столовский дух витал в этом заведении, и вытравить его было невозможно. Я почти не притронулся к еде. Поковырял вилкой салат оливье и больше ничего не ел. Только пил. И результат не замедлил сказаться. Измученный треволнениями прожитого дня, я напился молниеносно. Кто был «тамадой», кто что говорил – ничего я, дорогие мои, не помню. Помню, как друзья Бори собирали в пакеты остатки еды, а в сумки – недопитое спиртное. Помню, с каким шумом вышли мы все из столовки на улицу. Помню, как заливисто смеялась одна незнакомая мне девушка. Помню, как Боря все время повторял: «Мама была бы рада». И как, придя домой, брат потребовал, чтобы немедленно включили музыку, потому что сейчас ему захотелось танцевать. Помню, с каким трудом Татьяне удалось выставить гостей из дома. Помню, как я сидел на кухне, уткнувшись лбом ей в живот, и горько-горько плакал. Это были мои первые слезы после 10 января.

* * *

Как только я переступил порог квартиры в Дмитровском переулке, раздался телефонный звонок: «Сергей, это Айри. Те – бе надо срочно оформить заграничный паспорт, потому что уже в феврале начинаются съемки нашей картины. Ты утвержден на роль Пиркса». Я поправил ее: «Айри, ты ошиблась, на роль Брауна?» – «Ничего я не ошиблась, – она даже слегка обиделась. – В роли Брауна будет сниматься Володя Ивашов. А ты – Пиркс! Наш главный герой!»

Боже мой! Как я был счастлив! Заглавная роль в польско-советском фильме! В моей актерской судьбе еще не было случая, чтобы мне так безоговорочно повезло! Но дальше – больше. «Съемки начинаются в Киеве, – сообщила мне Айри. – Потом месяц во Вроцлаве, потом Москва, Таллин, затем Париж, Ялта и Эльбрус на Северном Кавказе. Через два дня я приеду в Москву и привезу тебе письмо в театр с просьбой освободить тебя для съемок, включая июнь». И дала мне телефон дамы в Госкино СССР, которая занималась оформлением документов актеров, выезжающих за границу. Я был на седьмом небе от счастья. Один перечень мест, где будут проходить съемки, чего стоил! Польша, Эстония и Эльбрус, конечно, очень хорошо, но Париж! Неужели исполнится моя самая заветная юношеская мечта, и я пройдусь по магазинам на Шанзэлизе, посижу в кафе на Монмартре, со смотровой площадки Эйфелевой башни увижу фантастическую панораму этого великого города?! Я не верил своему счастью.