Это был мой звездный час!

Ради таких мгновений стоит терпеть все муки и разочарования, безропотно сносить все обиды и унижения. Более высокой награды человеку за его преданность Делу (в данном случае – Театру) я не знаю.

Не могу передать словами всего того, что творилось у меня на душе. Восторг! Ликование! Счастье! Хотя мало кто верил, что это в принципе возможно, я сделал это! И, если не бояться высоких слов и не изображать из себя смущенную кокетку, могу сказать: я спас престиж Художественного театра, спас от позора и поругания главного режиссера этого театра. Не больше и не меньше. Очень скоро все мои восторги растворятся в серой обыденности будней, но до сих пор, вспоминая те апрельские дни 79-го года, я испытываю гордость и счастье. Это не гордыня, нет! Гордыня, она зиждется на призраках и фантомах, на фальшивом возвеличивании несуществующих достижений. В данном случае никаких фантастических высот я не достиг, а просто хорошо выполнил свою работу, лишний раз доказав скептикам и циникам, что настоящий профессионал может иногда по воле Господа совершать чудеса. А то, что в той ситуации мне помог именно Он, я ни секунды не сомневаюсь.

После того как все переоделись и разгримировались, мы отправились в столовую театра, где каждый день бесплатно обедали благодаря щедрому сердцу нашего хозяина Гюнтера Белица. Он встречал гостей на пороге и, увидев нас с Леной, пошел навстречу с распростертыми объятиями. «Поздравляю!.. Поздравляю! Это было грандиозно! – восторженно ул ы – баясь, проговорил он, потом, взяв меня под руку, отвел в сторону: – Но ты нас всех обманул. Я не верю, что без единой репетиции можно так сыграть такую роль».

Ранним утром следующего дня мы улетали домой в Москву. В аэропорту ко мне подошел Смоктуновский и сказал, застенчиво улыбаясь, как это умел делать только он один: «Поздравляю, Сережа, говорят, вы вчера весь текст сказали?» Вы не представляете, какие мерзкие, гадкие чувства после этих слов мутной волной поднялись в моей душе! Кровь отхлынула от лица, перехватило дыхание так, что я даже задохнулся, руки сами собой сжались в кулаки. Лена жутко испугалась, она была уверена, я не сдержусь и прилюдно ударю по лицу лучшего артиста Советского Союза. Схватила мою руку и прижала к себе. Но я не умею бить людей, поэтому, с трудом проглотив удушливый комок, застрявший в груди, я очень медленно, тщательно выговаривая каждое слово, грязно выругался. Вспомнил весьма популярную в России мать и отправил к ней лауреата и народного артиста. Иннокентий Михайлович опешил: чего-чего, а этого он никак не ожидал, и в нерешительности замер. Он был жестоко оскорблен, но не смог сразу решить, надо ли ответить этому хаму или промолчать, сохраняя достойную его высокого положения непроницаемость. Аленка обняла меня и торопливо зашептала, мешая жаркие слова со слезами, бегущими по ее щекам: «Пойдем отсюда!.. Не надо так!.. Я прошу тебя!.. Не надо!.. Пойдем!..» И силой оттащила меня от застывшего Смоктуновского.