Боже мой! Как мне было стыдно! И как я горько сожалею сейчас о том, что поддался непосредственному чувству и унизил себя своим же собственным непотребством! Мне бы в ответ на его оскорбление промолчать и участливо спросить, как он себя чувствует. Это был бы роскошный ход. Проявив к поверженному титану пусть даже показное благородство, я бы возвысил себя, а не опустился до уровня мещанской шпаны моего детства, у которой «сам дурак» являлся самым убедительным аргументом в любом споре. Но в ту минуту вспышка гнева ослепила меня, лишила способности здраво мыслить и рассуждать. Никогда и никого я не оскорблял подобным образом. Смоктуновский был и останется единственным человеком в моей жизни, воспоминания о котором заставляют меня краснеть до корней волос. Но слова эти были мною сказаны. Они грязным пятном легли на мою душу, и никакая химчистка не сможет вытравить это пятно.

Ни одного свидетеля, кроме Аленки, не было при этой нашей стычке, и я был волен рассказать вам о ней или промолчать, но не смог сподличать еще раз, и прежде всего потому, что так и не попросил у Иннокентия Михайловича прощения за этот свой отвратительный поступок при его жизни. Сейчас, когда его нет, спешу исправить эту ошибку и очень надеюсь, что там, где его душа нашла вечный покой, он услышит меня и примет мое запоздалое раскаянье. Простите меня,

Иннокентий Михайлович, я перед вами очень виноват. Простите.

Многие в театре ждали, что после случившегося в отношении Иннокентия Михайловича последуют какие-то санкции. Ничего подобного. На его поведение во время германских гастролей руководство театра, и Олег Николаевич в том числе, просто закрыли глаза, словно неявка на спектакль событие ординарное, малозначащее. Подумаешь, на спектакль не пришел! Ну и что? Помните, как у Горького: «А был ли мальчик? Может, мальчика не было вовсе»? И это лишний раз подтвердило неписаный театральный закон: кто-то может творить все, что ему заблагорассудится, а кому-то даже чихнуть на сцене нельзя. И подобный порядок вещей следует принимать как некую данность: так было, так есть и так будет всегда.

А мне за сверхсрочный ввод в спектакль «Иванов» была объявлена благодарность и выдана премия в размере 360 руб. Приказ за подписью К.А. Ушакова провисел на доске объявлений всего лишь два дня. Очевидно, потому, что не хотелось нашим руководителям лишний раз ранить душу великого артиста. Мои «доброжелатели» ехидно спрашивали меня: «Почему сумма денежного поощрения такая странная? Почему не 400 или 350?» Чего не знаю, того не знаю, видимо, у руководства театра были какие-то свои высшие соображения. Но мне на это было абсолютно наплевать, я был рад любой сумме, так как надвигались события, которые вскоре потребуют от меня дополнительных трат. И весьма внушительных.