Очевидец событий заметил, как император Павел однажды за обедом настолько разгневался на императрицу, что приказал ей оставить стол. Но стоило выйти императрице, как следом за ней покинула стол и фрейлина Нелидова.

– Останьтесь здесь, сударыня, – сказал Павел Петрович, стараясь удержать ее.

– Государь, – отвечала она, – я знаю свои обязанности.

Чуть ли не на следующий день Екатерина Нелидова писала императрице: «Я вполне сознаю, насколько ваше величество может быть огорчены тем, что совершается в настоящую минуту, и я не осмелилась бы представить вам, что бесполезно принимать так близко к сердцу скоро преходящие неудовольствия, которые, как каждый знает по собственному примеру, бывают между самыми любящими друг друга людьми. Увы, кто мог бы себе вообразить, ваше величество и я, если осмелюсь затем себя наименовать, – эти два лица, быть может, самые преданные императору, могли бы подать ему действительный повод к недовольству! Всякий легко поймет, что во всяком случае мотивы, руководившие вашим величеством, были чисты. Признаюсь, что вчера вечером некоторые лица заметили мне, что император нехорошо обходился со мною, но я ответила им, что это меня нисколько не беспокоит, потому что его величество всегда приходит в конце концов к тому, что отдаст справедливость тем, кто истинно к нему привязан, и что ошибки его вскоре признавались и исправлялись им же самим. Я убеждена, что он сам недоволен собою за несправедливость, и я нисколько не сомневаюсь в том, что он успокоит в недалеком будущем слишком впечатлительную душу вашего величества» (Correspondance. P. 367–368).

Но Екатерина Ивановна ошиблась, что Павел Петрович вскоре остынет от своей ярости, его поведение было непредсказуемым, и Мария Федоровна вручила ему 13 июля письмо, которое завершалось следующими словами: «Осуждайте мое поведение, подвергнете его суду всякого, кого вам будет угодно; будучи выше всякого порицания и подозрения, всякого упрека, я нечувствительна к оценке моих действий, но не могу быть такою к характеру публичного обращения со мною, и это не ради себя, как отдельной личности, но ради вас, как императора, который должен требовать уважения к той, которая имеет честь носить ваше имя, потому именно, что она ваша жена и мать ваших детей. Я ограничиваюсь лишь единственной просьбой относиться ко мне вежливо при публике. Верьте мне, друг мой, что во времена, в которые мы живем, государь должен заставлять относиться к своим с уважением: это нужно ему для самого себя. У меня нет ни горечи, ни раздражительности. Углубляясь в свою душу и испытывая ее пред Богом, я нахожу в ней только чувство глубокой привязанности и, быть может, такой же печали» (Письма. С. 55).