Мария Федоровна знала, что ее отношение к воспитательным и благотворительным заведениям общество высоко оценило, но претензий управлять государством у нее не возникало. Кроме всего прочего, ее недоброжелатели распространили слух о том, что ее, дескать, надо оберегать от новой беременности. «После моих родов, – писала она Плещееву, – кончина моей матери до такой степени расстроила мое здоровье, что император хотел поберечь меня. Вы знаете, что затем он отправился путешествовать. По возвращении его я решилась четыре раза говорить с ним (мне стыдно делать подобное признание, но, признаюсь, я ожидала этого оборота дел и считала своею обязанностью предупредить его), что мое здоровье восстановлено, что Рожерсон, Бек и Блок уверили меня, что новая беременность не подвергнет меня никакой опасности и что моя обязанность сказать ему это. Император возразил мне, что он не хочет быть причиной моей смерти и что, вследствие последних тяжелых моих родов, это лежало бы на его совести».
Эти письма раскрывают нравственные устремления императрицы и ее фрейлины Нелидовой. Они пытались привлечь внимание императора к тому, что он был окружен чужими людьми, подхалимами, лицемерами, карьеристами, жадными до славы и золота.
«Падение Нелидовой было столь же важным событием, – писал Шильдер, – каким является перемена министерства; оно повлекло за собой смещение всех близких к ней людей или же державшихся благодаря ее влиянию.
Недруги Нелидовой могли торжествовать, нисколько не подозревая, к какому роковому исходу приведет все случившееся в 1798 году… Двери всевозможным новым интригам широко раскрылись, и стоявшие в них царедворцы принялись усердно топить друг друга. Среди этой толпы, рукоплескавшей исчезновению Нелидовой, один барон Петр Алексеевич фон дер Пален знал, чего он хотел, знал, к чему он стремился; остальные, обуреваемые своими мелкими эгоистическими расчетами, не ведали даже, что творят. Невольно припоминаются слова, некогда сказанные А.П. Волынским: «Нам, русским, не надобен хлеб: мы друг друга едим и от того сыты бываем».
Господствовавший в умах страх не мешал, пишет И.И. Дмитриев, «коварным царедворцам строить ковы друг против друга, выслуживаться тайными доносами и возбуждать недоверчивость в государе, по природе добром, щедром, но вспыльчивом. От того происходили скоропостижные падения чиновных особ, внезапные выселки из столицы даже и отставных из знатного и среднего круга, уже несколько лет наслаждавшихся спокойствием скромной, независимой жизни» (