Тогда мама была на отдыхе в Абхазии. Мне позвонила Надя (сводная сестра. – Д. С.) и говорит, что маме пришло письмо из Комитета партийного контроля. Я попросил Надю принести мне это письмо. Там был указан номер телефона (а у нас даже не было дома телефона на Дмитровском шоссе), а фамилия того человека, который прислал письмо, была Климов – отец Элема Климова, он работал в КПК. Я ему позвонил, сказал, что мамы сейчас нет, она на юге, и спросил, по какому вопросу он хотел ее потревожить. Он сказал, что она просилась на прием, но необходимости в этом нет. Я говорю: «Мы постоянно просим отменить несправедливый приговор Бухарину». Климов говорит: «Приговор может отменить только Верховный суд, но я вам не советую туда обращаться». Я потом все это рассказал Евгению Александровичу, он призадумался. А я сказал, что хочу написать письмо Берлингуэру. Тогда итальянская компартия считалась очень либеральной, было такое понятие «еврокоммунизм». И действительно, за час написал это письмо, очень эмоциональное.

Откуда возникла итальянская тема, в целом понятно. Валентин Гефтер прокомментировал ее следующим образом:

И семья Лариных, и мой отец были неплохо знакомы с некоторыми людьми из итальянской компартии. В тот момент она привлекала особое внимание Лариных как инстанция, которая могла бы помочь в реабилитации Бухарина. Это было завязано и на еврокоммунизм 1970‐х годов, и на заинтересованность верхушки Советского Союза в сильных компартиях Запада. Ни к чему это не привело тогда, конечно, но все же это была ниточка, которую мы обсуждали в разговорах за общим столом.

И семья Лариных, и мой отец были неплохо знакомы с некоторыми людьми из итальянской компартии. В тот момент она привлекала особое внимание Лариных как инстанция, которая могла бы помочь в реабилитации Бухарина. Это было завязано и на еврокоммунизм 1970‐х годов, и на заинтересованность верхушки Советского Союза в сильных компартиях Запада. Ни к чему это не привело тогда, конечно, но все же это была ниточка, которую мы обсуждали в разговорах за общим столом.

Вот как раз за ту ниточку и потянул Юрий Ларин в 1978 году – довольно резко и крайне неожиданно для многих, даже близких ему людей. Хотя заметим, что реакция оказалась отложенной, отнюдь не мгновенной: между его разговором с партийным чиновником и составлением письма на имя Энрико Берлингуэра в действительности прошло несколько месяцев. Но импульс, безусловно, порожден был тоном и содержанием предшествующей телефонной беседы.

Пожалуй, нет необходимости воспроизводить здесь письмо целиком: в нем изложены, в частности, те факты и обстоятельства из биографии Бухарина, которые читателю уже известны. И о том, как семья безуспешно пыталась бороться за реабилитацию, известно тоже. Важнее представить себе общий строй и смысловую направленность этого послания. С первых же строк Ларин берет личную, а не сухую официальную интонацию: